Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы Страница 49

Чтобы наконец уснуть (и встать на следующее утро на первую пару на лабы), пришлось совершить налет на мамину аптечку и выпить таблетку снотворного.

Однако не прошло и пары дней – звонок.

Любин нежный, низкий, хрипловатый, сексуальный говорок: «Привет, что делаешь?»

Все намерения Антона выглядеть холодным, неприступным и угрюмым моментально растопились звуками этого голоска. Теплая волна расплылась по всему телу, торкнула в голову.

– Малыш, у меня к тебе предложение. Хочешь сходить в театр? Да, со мной. Мне тут по случаю достали два билета – не поверишь, на что. В Театр Ленинского комсомола! На «Мурьету», представляешь?! Я тебя приглашаю!

«Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», поставленный в прошлом году молодым режиссером Марком Захаровым, среди премьер котировался выше любых спектаклей Таганки (кроме «Гамлета» и недавно вышедшего «Мастера и Маргариты»), выше любого «Современника». В Москве только и говорили: настоящая рок-опера, как «Джизус Крайст суперстар». А какая там музыка молодого композитора Рыбникова! А как играет юный красавчик Абдулов! Да Антон побежал бы на «Мурьету», если б его пригласил кто-нибудь типа Пита или бригадира Бадалова! А тут – Люба.

Конечно, идеи послать возлюбленную или быть суровым и упрямым развеялись в прах.

– Идем! Когда?

Оказалось, прямо завтра.

Договорились, как водится, встретиться перед театром.

Люба пришла в той самой дубленке и в тех самых сапожках – Антон следил взглядом за ней издалека, как она пробирается от метро по Пушкинской улице[10]сквозь толпу страждущих лишнего билетика, и видел, как обращают на нее внимание и чуть не сворачивают шеи встреченные мужчины.

Но когда они были вместе – она принадлежала только ему. Люба слушала его россказни и анекдоты, смеялась его шуткам, поправляла воротничок, гладила по плечу. И ему было наплевать, замечают ли посетители театра их разницу в возрасте, и что думают по их поводу.

Билеты оказались на роскошные места: одиннадцатый ряд.

– Откуда ты такие достала? – вслух подивился он.

– Друг надыбал. Он с Марком Анатольевичем (Захаровым) знаком. Сам не смог пойти.

– Ах, друг…

Спектакль оказался прекрасным.

Мелодии запоминались и немедленно начинали звучать в голове:

В школе с детства нас учили, —

Нет страны чудесней Чили.

Как сказал поэт, как сказал поэт

Или:

Если снится курица —

Значит, будет дочка.

Если снится огурец —

Значит, будет сын[11].

Как само собой разумеющееся Люба восприняла, что Антон потащился провожать ее. Он все время, и перед спектаклем, и в антракте, и после представления, и тем более теперь, в метро, прокручивал в своей голове, что надо спросить ее, что это за мужик, и что у нее с ним, и что это значит – для него, Антона. Но все казалось не время, все он трусил: «Ладно, узнаю, когда будем прощаться. Говорят же: самое важное, что произносится последним».

Однако во дворе ее дома на «Войковской», когда он остановился у подъезда, она невинно спросила: «А ты не хочешь зайти?»

Разумеется, он поднялся. Эвелины Станиславовны дома не оказалось: «Она со своим Викентием на даче».

– Выпьем кофейку? Или чая? Или водочки? Да, и позвони сразу своей маме – скажи, что не придешь ночевать.

И все-таки ближе к утру, когда поздний осенний московский рассвет постепенно мутнел за окнами, он спросил ее, с кем она встречается? Что за мужик на бежевой «шестерке»?