Наследство художника - Марина Серова Страница 49

Я фыркнула, откинувшись на спинку кресла. «Незначительное обстоятельство»? Фальшивка, из-за которой заварилась вся каша? Да это был центральный элемент декораций в спектакле покойного! Но в этом и заключалась ирония. Для Виктора, для Ольги, для Сергея — это было ВСЕ. Для меня на первых порах — тоже. А для Кастальского? Всего лишь реквизит. «Незначительное обстоятельство». Кости били точно в цель: я сфокусировалась на ложном объекте, пусть даже теперь понимая его ложность. Мне нужно было перестать придавать «большое значение» этой бумажке и увидеть то, что стояло за ней. Настоящую пружину.

Хорошо. Значит, отложить в сторону эмоции, даже самые циничные. Включить холодный аналитический ум. Я поставила чашку на стол и придвинула к себе все папки, кроме финансовых отчетов Виктора. Они мне сейчас были не нужны. Это был шум.

Я разложила перед собой ключевые свидетельства, как карты Таро.

Показания Лидии: детская травма (подмена при усыновлении), творческая травма (подмена и уничтожение «Первого дыхания весны»). Показания Веры: создание фальшивого завещания как «приманки» по прямому распоряжению Кастальского. Данные от Киры (биографические): архивные подтверждения скандала с картиной, газетные статьи, паттерн поведения — уход в себя после публичного унижения. Личные записи Кастальского от Веры: обрывки мыслей о подмене, боли, одиночестве.

Я брала каждый пункт, вдумывалась, искала связующую нить. Это была не детективная работа, а скорее психоаналитическая. Я представляла себе этого человека: талантливого, ранимого, получившего две страшные, зеркальные травмы. Сначала у него украли прошлое, подменив личность. Потом украли будущее, подменив творение. И оба раза мир принял подмену за чистую монету. Что остается такому человеку? Только одно — превратить свою жизнь и свою смерть в перформанс, где он будет режиссером. Где он наконец сможет контролировать правила игры «оригинал против подделки».

— Он не прятал завещание, — сказала я вслух пустой квартире. — Он устраивал проверку. Последнюю в своей жизни. Он подсунул миру фальшивку — яркую, жадную, очевидную. И наблюдает (ну, так сказать, с того света), кто за нее ухватится. А настоящее… настоящее он спрятал там, где его искать не будут. Потому что ищут всегда деньги, власть, бумаги. А он спрятал… что? Смысл? Искупление? Свою неподмененную сущность?

Мысль витала в воздухе, почти осязаемая. Но она была слишком абстрактной. Мне нужен был переход от философии к практике. Кости говорили: не зацикливайся на частностях. Хорошо. Но что тогда является главным?

Я взяла записи Кастальского, те самые, что мне передала Вера. Перечитала их снова, уже не как источник информации, а как психологический портрет. Его язык был образным, эмоциональным, полным метафор. Он мыслил не категориями статей Гражданского кодекса, а категориями красок, линий, символов. Его последний замысел — это не юридическая сделка. Это художественное высказывание. Его финальная картина. И тут меня осенило. Именно так. Я пыталась расследовать преступление, а нужно было интерпретировать произведение искусства. Завещание — не документ в его мире. Это — финальный мазок на холсте. Часть композиции. И чтобы его найти, нужно понять весь замысел художника. Увидеть картину целиком.