Призрак Викария - Эрик Фуасье Страница 50

– Аглаэ, вы сегодня великолепны! – воскликнул Валантен. – Я даже не сразу вас узнал, когда вошел!

– Как вы можете заметить, милая моя Эжени, ваш хозяин еще и комплименты делать не умеет, – пожаловалась она служанке и с притворно обиженным выражением взглянула на Валантена: – Вы, видимо, хотите сказать, что обычно я выгляжу как замарашка!

Инспектор, не сведущий в женском кокетстве, и без того чувствовал себя ужасно неловко – он ведь забыл, что сам пригласил Аглаэ на оперную постановку в качестве извинения за свою оплошность на собрании сенсимонистов, – поэтому, пробормотав невнятные оправдания, тотчас устремился в свои комнаты переодеваться. При условии, что они поторопятся, еще можно было успеть в Оперу Ле-Пелетье как раз к поднятию занавеса.

В тот вечер там должен был собраться весь высший свет – в театре на улице Ле-Пелетье после большого перерыва снова давали парижскую постановку небезызвестной пятиактной оперы Обера, Скриба и Делавиня «Немая из Портичи» [45]. Это произведение, прославляющее свободу и любовь к родине, со дня премьеры в феврале 1828 года стало символическим для всех патриотов, и в особенности для республиканцев. Последние не забыли, что беспорядки, которые привели к революции в Бельгии и объявлению этой страной независимости годом раньше, вспыхнули после представления «Немой» в Брюсселе. Дуэт из второй сцены второго акта этой оперы они превратили в гимн:

Нет, лучше смерть, чем позор униженья!

Утратив свободу, раб ведь не живет.

Но час придет, час освобожденья,

И чужестранца за все расплата ждет!

К отчизне в нас любовь святая,

Отвагой гордой дышит грудь,

Мне жизнь дала страна родная,

Свободу ей должен я вернуть![46]

Когда Валантен и Аглаэ приближались к оперному театру, их поразила толпа, собравшаяся у фасада, под навесами из темно-малиновой ткани. Массивные берлины [47]с гербами, роскошные кабриолеты и съемные экипажи с трудом могли подобраться ко входу, и полицейским пришлось выстроиться в оцепление, сдерживая зевак, чтобы припозднившиеся зрители могли попасть в здание.

В огромном зале с пышным декором, золотой лепниной и хрустальными люстрами, оснащенными газовыми рожкáми, царило еще более бурное оживление. Между рядами кресел создавались заторы, зрители что-то активно обсуждали, и большинство взглядов было устремлено к одной ложе, в самом центре, над бельэтажем. Там только что занял место человек с суровыми чертами лица и высоким, рано облысевшим лбом философа. Поверх сюртука у него красовалась лента Почетного легиона. Усаживаясь, он торжественно поприветствовал других знатных особ, уже разместившихся в ложах и в партере.

– Кто это может быть? – вполголоса полюбопытствовал Валантен, тоже устраиваясь на своем кресле.

Аглаэ впервые оказалась в таком роскошном месте, в средоточии парижской светской жизни, но, в отличие от спутника, она живо интересовалась политикой, с тех пор как завела знакомство с Клэр Демар и ее последовательницами, поэтому прыснула от смеха:

– Решительно, вы невероятный человек, Валантен! Вы правда не в курсе, кто это? Тогда вы, должно быть, единственный полицейский в столице, который не знает в лицо собственное начальство. С этого воскресенья его портрет не сходит с первых полос всех без исключения газет. Перед вами министр по делам внутренней безопасности и новый глава правительства Казимир Перье.