Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни Страница 57

— Могу я спросить вас, где вы находились в ночь с субботы на воскресенье между двенадцатью и двумя часами? — задал вопрос Ричарди.

Снова — сосредоточенность и молчание. Этторе вытер рот салфеткой, встал и потянулся. Потом он подошел к щели в изгороди. Через эту щель была видна площадь, почти пустая, только кучка детей играла там, не обращая внимания на жару и солнце.

— Этот город — странный город. Он сдавлен, зажат между морем, холмами и горами и продолжает расти не расширяясь. Улочки становятся уже, особняки выше. Один этаж нарастает над другим, все больше и больше этажей, потому что дома не могут встать далеко друг от друга. Из-за этого мы постоянно контактируем друг с другом и не знаем покоя. Никто не остается один.

Хотите знать, почему я ее ненавидел? Очень просто. Потому что у нее не было ничего общего со мной, с моим слабым отцом и прежде всего с моей матерью, память которой она оскверняла одним своим присутствием. Вот почему.

Его голос не изменился: все тот же веселый тон, все та же интонация легкой беседы. Как будто он говорил о погоде или растениях.

— Она проникла в наш дом путем обмана. С помощью обмана она очаровала моего отца, с помощью обмана находила себе друзей и любовников. Она завладела нашим именем и надела его на себя, как платье. И ей было наплевать на тех, кто много столетий носил это имя до нее. Вот почему я больше не пользуюсь им. Она опозорила всех нас своей долгой и открытой любовной связью — и даже приводила в этот дом своего любовника, человека женатого и имеющего детей.

После этих слов наступила тишина, которую нарушали только крики детей и лениво летавших в небе чаек. Ричарди подумал, что Адриана Муссо ди Кампарино, какой бы она ни была, сейчас лишь плохо заштопанное старое платье на столе в морге. От нее остался лишь состоящий из тумана призрак, который виден только ему, повторяет бессмысленную фразу и истекает кровью через дыру в середине лба.

— Где вы были в субботу ночью? — повторил он.

Этторе продолжал говорить, как будто не услышал его вопроса:

— Вы понимаете, что любой на моем месте ненавидел бы ее. Я переселился сюда, наверх, чтобы не видеть ее. Отсюда я смотрю на этот город, на тех, кто в нем живет, и на мои растения и много узнаю. Наше время несет в себе зародыш будущего, комиссар. Это время люди запомнят навсегда. Судьба велит нам действовать, и это ясно всем. Хватит читать, смотреть, слушать радио! Дети, которых вы видите там, внизу, не знают об этом, но найдется человек, который поведет их к солнцу, и они станут хозяевами истории. Они живут как маленькие зверьки, и так же проводят свою жизнь их отец и мать, которые не способны даже понять, живут они или умирают. Но они должны находиться на своем месте. Достаточно, чтобы каждый был на своем месте. Чтобы каждый исполнял свою роль. В завтрашнем мире не будет места для обмана, а значит, и для таких женщин, как покойная жена моего отца, которую я не оплакиваю.

Майоне молчал, чувствуя, как его лоб под фуражкой покрывается потом. Он думал о том, что теперь люди уже не стыдятся говорить о некоторых вещах даже перед двумя незнакомцами. И о том, что из-за формы, в которую они одеты — по крайней мере, одет он, — такие люди, как Муссо, думают, что он и комиссар тоже фанатики режима. И о том, что вся эта бессмысленная болтовня — попытка отвлечь внимание комиссара от вопроса, который тот задал, но комиссар, конечно, не даст себя отвлечь.