За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 58

Катерину ужасно злил менторский тон Дмитрия Николаевича. Ну кто, скажите, дал ему право говорить с ней, будто она – девчонка-гимназистка, а он – ее учитель?!

Пока она придумывала ответ, который сбил бы с Руднева спесь, тот закончил рисовать в альбоме, еще раз поправил Катерине волосы, драпировку, цветы и перешел к холсту.

— Ой, а покажите, пожалуйста, что получилось! – воскликнула девушка.

— Да это же только наброски, – ответил Руднев, но альбом показал.

В нем, вопреки ожиданиям Катерины, никакого портрета не было, а лишь какие-то совершенно незначительные, по ее мнению, фрагменты: линия подбородка и губ; локон, прикрывающий уголок брови; широко распахнутые глаза; задрапированное плечо, на которое ниспадали усыпанные странными английскими цветами волосы; изящно сложенные руки со вложенной в них едва распустившейся розой. Руки Катерине понравились более всего, она и не подозревала, что они у нее такие красивые.

— Как здо́рово у вас руки получились! – восхитилась она и, воспользовавшись моментом, спросила: – Дмитрий Николаевич, а почему вы на правой руке всегда перчатку носите?

Руднев ответил равнодушно:

— У меня шрамы на руке от ожога. Неприятное зрелище. Не хочу никого смущать.

— Ой, простите мне мою бестактность!

Он пожал плечами.

— Я к этому привык.

— А как случилось, что вы обожгли руку?

На этот раз Руднев поморщился и ответил так, что Катерина поняла: она и впрямь допустила бестактность.

— Это был пожар, – сухо сказал он и вернулся к холсту. – Вы еще не устали, Екатерина Афанасьевна?

— Нет, что вы!

Руднев принялся рисовать углем на холсте.

Некоторое время они молчали, потом Катерина снова заговорила:

— Мы с вами про справедливость и закон спорили.

— Я с вами не спорил. – Руднев мотнул головой. – Я лишь вам свое мнение высказывал и отвечал на вопрос про готовность вступить в революционную борьбу.

— Я так поняла, что это не для вас?

— Правильно поняли.

— Но разве вы считаете наше государство замечательным? Разве вы не видите, сколько вокруг зла творится?

— Отчего же? Вижу. Но уверен, что одно зло другим не вылечишь.

— Так, по-вашему, революция – зло?

— Как любое насилие. Зло и глупость! – невозмутимо ответил Дмитрий Николаевич.

Катерина снова начала злиться. Этот Руднев был решительно невозможен! Она никогда еще не встречала мужчину, который бы ей, с одной стороны, очень нравился, а с другой – невероятно раздражал.

— Вот вы любое насилие злом называете, а между тем рисуете своих рыцарей сражающимися с драконами и прочей нечистью. Как же так?

— Сражение и насилие – вещи разные. Сражение – это когда человек защищает себя или своих близких от реальной опасности, или сильный защищает слабого, или когда безусловное добро бьется с безусловным злом. А когда один пытается другому свою правду или волю навязывать – это насилие.

— Так вы же говорите, что у всех своя правда. Значит, добро и зло тоже у каждого свои. Разве не так?

— Я про безусловное добро и зло говорю. Есть то, что всеми и во все времена считается злодейством. Ложь или убийство, например.

— Это вы про ветхозаветные заповеди и семь смертных грехов?

— Ну, в какой-то мере и про них.

— Так разве же угнетение одних людей другими вы к числу безусловных злодейств не относите?

Руднев на мгновение задумался.