Мазыйка. Приговорённый город - Алёна Моденская Страница 60

Сам майор пытался уложить в уме увиденное.

Это же тот самый мальчик с картины, которую они с Антоном повезли в музей Кулибина. А девочка Кристина — это кто? Правильно, художница Кристина Сергомасова. Та, которая эту картину написала. Или напишет лет через двадцать.

Площадь плыла перед глазами. Новиков зажмурился и некоторое время просидел так, глядя на расплывающиеся цветные круги и слушая шум в ушах. Так, сейчас он откроет глаза, и никакого мальчишки с бумажным корабликом уже там не будет. Желательно, чтобы и никакой Мазыйки тоже уже не было. Нет, не в том смысле.

Просто открыть бы лаза и оказаться дома, в Покрове. Да хоть в том же Кулибине, у кафе с мороженым.

Увы. Когда Новиков проморгался, то обнаружил, что так и сидел в закутке с каменным заборчиками, рядом с центральной площадью Мазыйки. Хорошо, что по булыжной мостовой плескался ручеёк, мальчишка пустил свой кораблик в дальнее плавание, и теперь убежал чуть подальше от Новикова, которому до нервного срыва оставалось полшага.

Четверть шага. А может, уже меньше.

Потому что Новиков хотел было отвлечься, и для этого стал таращиться на остатки газеты, что не пригодились для складывания кораблика.

И первым, что прочитал, стала дата. Крупными буквами под заголовком. Очень знакомая дата — восьмое августа пятьдесят восьмого года. В газете сообщалось, что именно в этот день состоится торжественное открытие плотины Кулибинской ГЭС.

Новиков вскочил, схватил свои покупки и рванул к зданию Горисполкома.

Игнатьев соизволил выписать ему пропуск, так что майор пробежал через охрану и без стука ввалился в кабинет.

Игнатьев как раз убирал что-то в сейф. Услышав звук за спиной, он резко обернулся, рука ушла вбок. Привычка тянуться к кобуре при каждом намёке на опасность. Хорошая привычка, у Новикова тоже такая когда-то была.

— Я понял, — без лишних предисловий заявил Новиков, вваливаясь в кабинет с обрывком газеты в руке. — Понял, почему Ткач поставила неправильную дату под запиской.

— И почему же? — напряжённо спросил Игнатьев, запирая сейф.

— Восьмого августа будут открывать плотину на ГЭС. — И Новиков показал чекисту газету.

— Я в курсе, — спокойно проговорил Игнатьев, даже не глядя на обрывок. — Что дальше?

— Дальше — диверсия! Та взрывчатка, которую мы нашли в заброшке. — Новиков из-за волнения не мог связно говорить. — Скорее всего, они что-то планируют на восьмое августа. День, когда будут открывать плотину!

— Диверсия на плотине, — медленно проговорил Игнатьев. — Допустим.

— Ткач знала про эти планы! Вот она и попыталась нам об этом рассказать!

— Тот, кто её убил, скорее всего, и планирует какую-то гадость, — договорил за Новикова Игнатьев. — А она сумела намекнуть нам на схрон и дату операции. Умная женщина.

— Да ей памятник надо поставить, — тихо произнёс Новиков, усаживаясь за стол и растирая веки пальцами.

— Поставим, — произнёс где-то рядом голос Игнатьева. — На кладбище. Как всем советским гражданам.

— Вы уже отправили тело? — спросил Новиков, часто моргая.

— Ещё нет. Хотите осмотреть?

— Нет, спасибо. Когда отправите, дадите мне координаты могилы? Я потом туда цветы, что ли, отнесу. — Новиков хотел сказать, что ещё и молебен закажет, и свечку поставит, да вовремя спохватился.

— Хорошо. — Игнатьев что-то записал в своём перекидном календаре. — У вас всё?