Мое убийство - Кэти Уильямс (США) Страница 62

Центр обскурации располагался в Каламазу, примерно в часе езды. В пути мы почти не разговаривали. Ферн включила музыку, которую я уже где-то слышала. Довольно давно, примерно между рождением ребенка и убийством, я перестала следить за тем, что популярно, а что нет. Сначала Ферн тихо напевала себе под нос, затем пару слов спела чуть громче, а припев проорала во всю глотку. Она вне себя от предвкушения, догадалась я, в самом что ни на есть восторге. А вот я представляла собой мутную лужу страха. Ферн все пела, поворачивала руль плавными, уверенными движениями, ловя его, когда тот раскручивался обратно.

– Ты любишь водить, – заметила я.

– Конечно, люблю.

– Что тебе в этом так нравится?

Ферн мельком на меня взглянула.

– То же, что и всем остальным.

– И что же?

Вид у нее стал чуть ли не оскорбленный – да как я смею не знать?

– Что можно отправиться куда угодно. Ты решила поехать – и через минуту уже едешь.

– Я не умею водить, – призналась я.

И это была правда. В детстве я жила в микрогородке, где все было рядом, позже стала пользоваться автотакси, электричками и автобусами.

– Я могу научить тебя, – сказала Ферн, не сводя глаз с шоссе.

– Это был не намек.

– Но это же просто. По сути, две кнопки и рычаг. А потом просто направляешь эту штуку в нужную сторону, и все. – Она похлопала по рулю. Стоило Ферн отпустить его, как машина вильнула на соседнюю полосу. Автотакси, которые ехали рядом, тут же подстроились под этот маневр: одни замедлились, другие ускорились, чтобы не создать аварийную ситуацию. – Не обращай внимания, – сказала Ферн. – Выравнивание нужно настроить. Водить – это просто. Ты должна освоить вождение. Тебе понравится.

– У меня почему-то не получается выкинуть из головы тот факт, что я несу ответственность за груду металла, мчащуюся сквозь пространство.

– Есть такая штука, как тормоз, знаешь ли. Одна из тех двух кнопок, о которых я говорила.

– Да, но какая именно?

Ферн широко улыбнулась.

– Сядешь за руль, когда поедем обратно.

Я провела ногтем по стеклу.

– Обратно.

Некоторое время мы молчали – две женщины внутри груды металла, мчащейся сквозь пространство. Город остался позади, и мы ехали вдоль земель, отведенных под сельское хозяйство. Небо было низкое и тусклое, как полоса густого тумана. Весна только начиналась; растения еще не успели проклюнуться из земли.

– Переживаешь? – спросила Ферн. – Не переживай.

– Я… В машине. Я в машине, и кто-то куда-то меня везет, – сказала я. И добавила: – А ты? Переживаешь?

Ферн опять взглянула на меня с несколько оскорбленным видом, будто я намеренно, упорно несу чепуху.

– Я? Нет, конечно.

Дорога заложила поворот, сквозь серую дымку пробились лучи солнца, и все вокруг стало теплым, светлым, ослепительным. Потом небо снова затянуло, и впереди возник знак с указанием расстояния до центра обскурации – еще четыре мили.

Как-то раз во время встречи группы одна из нас спросила, какие сны будут показывать Эдварду Ранни, когда погрузят его в обскурацию. Герт сказала, что с точностью этого узнать нельзя, но обычно в подобных случаях человека окружают добротой, и примерно десять лет ему снится, что его обнимают, гладят, баюкают огромные руки. Потом ему дают возможность проявить ответную доброту – угостить голодного кролика фруктом, забинтовать ребенку разбитую коленку.