За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 62

Происшествие случилось во время лекции по международному праву профессора Яна Феликсовича Дашкевича, ворчливого, но всеми любимого преподавателя, одного из старших среди профессоров университета.

Дашкевич взошел на кафедру и постучал по ней сухим кулаком, призывая аудиторию к тишине. Перед ним возвышалась внушительная стопка эссе, ранее сданных ему на проверку. Эссе эти он нещадно задавал студентам чуть ли не на каждой лекции, а потом устраивал придирчивый разбор самых неудачных и провальных работ. В течение года каждый хотя бы раз да оказывался жертвой его язвительной критики.

— Так-с, господа! – не распыляясь на приветствия, начал профессор. Голос у него был немного трескучим от возраста, но мощным и громогласным. – Я вами недоволен! Никто из вас не проявил ни должного усердия, ни выдающегося ума! Посредственность – это лучшее, что мне встретилось, ну а худшее я вам сейчас зачитаю с должными комментариями.

Аудитория напряженно затихла, а Ян Феликсович, не глядя, взял из стопки верхний лист, поднес к глазам и внезапно переменился в лице. Рука профессора задрожала. По аудитории пробежал тревожный ропот. Дашкевич посмотрел на стопку. Лицо его сперва побагровело, а после сделалось бледным до синевы.

— Лекция отменяется! – хрипло каркнул он. – Вон подите все…

Он лихорадочно перебирал эссе, высокая стопка сбилась и поехала. Ян Феликсович попытался ее удержать, но руки его так тряслись, что он не справился и бумаги разлетелись. Сидящие в первых рядах студенты кинулись их поднимать.

— Подите! – выкрикнул Дашкевич, протестующе махнув рукой, но было поздно.

Несколько человек растерянно рассматривали поднятые с пола листки. Это были вовсе не эссе, а политические прокламации самого радикального содержания.

Все взгляды оказались прикованы к происходящему у профессорской кафедры, и в этот момент с верхних рядов посыпались новые листовки.

— Господи! – простонал Ян Феликсович, хватаясь за сердце.

Его голос потонул в образовавшемся гвалте. Студенты хлынули в проходы. Одни проталкивались к выходу из аудитории, другие хватали листовки и прятали в карманы. Нарастающий хаос был прерван резким визгливым окриком:

— Замолчите! Замолчите все!

Распихивая студентов, к кафедре пробирался Филимон Антипович Коровьев, инспектор от управления образования.

— Как лицо уполномоченное, я приказываю всем вернуться на свои места! – выкрикнул он, и было в его противном голосе что-то такое, от чего все замерли и почувствовали надвигающуюся беду. – Никто не покинет аудиторию, пока я всех поименно не перепишу. Кто попытается уйти, будет считаться виновным. Извольте подходить ко мне по одному и называться. О происшествии я сообщу дознавателю, и все вы будете допрошены. Вас, господин профессор, я тоже прошу оставаться на месте. С вами я переговорю отдельно.

Повисла тишина, через мгновение взорвавшаяся возмущенным ором. На этот раз к порядку студентов призвал профессор Дашкевич, шарахнув по столешнице толстенным учебником.

— Тихо! – гаркнул он. – Тихо, господа! Сядьте по местам!

Призыв этот отнял у Яна Феликсовича последние силы. Он тяжело оперся о кафедру и поник.

Не столько окрик, сколько убитый вид профессора заставил студентов угомониться. В течение полминуты гул улегся и воцарилась гробовая тишина.