Няня из черного дома - Вон Чангён Страница 7

Вот, наконец, сам дом. Огромное четырехугольное здание того же угольно-черного цвета, что и забор, представляло собой практически одну сплошную стену, за исключением главного входа и одного большого, сильно тонированного окна на этаже повыше. Ни дизайна, ни орнамента, ни изгибов, сплошная утилитарность, выражавшаяся в его фантастической угловатости.

Во время осмотра забора с внутренней стороны слабый весенний ветерок принес к моим ногам мягко трепещущий кусок позолоченной бумаги. Это была упаковка от канадского печенья, которое крайне трудно достать в Корее. Что-то вдруг всплыло в голове, но тут же улетучилось, едва я потрясла ею. Настолько сильно потрясла, что даже почувствовала легкое головокружение. А позолоченная обертка тем временем уже оказалась у меня в руках.

В углу участка необработанной земли копошился ребенок. Глядя на него, я непроизвольно вспомнила о Лиаме. Ноги мои будто приросли к месту. Я снова помотала головой, посильнее напрягла глаза и намеренно отдышалась. Теперь уже не отвертишься. Я сделала свой выбор и оказалась здесь. Ноги все еще не слушались, но дыхание удалось взять под контроль.

Крохотными ручками малыш похлопывал по небольшому могильному холмику. Что-то токсичное чувствовалось в этих повторяющихся действиях маленького существа. Я долгое время наблюдала за ним. Образ Лиама то и дело наслаивался на реальность, поэтому пришлось вновь потрясти головой, чтобы сосредоточить все свое внимание на ребенке перед собой.

Между мальчиком и могилкой, точь-в-точь как надгробие, глубоко в землю был воткнут совок. Руки, похлопывающие по постепенно растущей земляной горке, двигались с необычайной ловкостью. Мне стоило что-нибудь сказать, но, вопреки желанию, тело и сердце были к этому не готовы. Я сделала глубокий вдох – один раз, второй, третий – и только тогда смогла сдвинуться с места. За два года я стала той, кому гораздо проще ногами грушу бить, чем заставить их двигаться к ребенку.

Я осторожно подошла к мальчику и встала у него за спиной. Он был все так же поглощен своей работой. Я произнесла то, что несколько раз проговорила про себя в такси:

— Ты ведь Хёгу? Меня зовут Чухэ. Ин Чухэ.

Я забеспокоилась, не прозвучали ли эти слова слишком механически, как вдруг мальчик, не отвлекаясь от дела, произнес:

— Птенец умер.

Конечно, что может быть для ребенка важнее? Вполне понятно, почему он даже не взглянул на меня. Пока я раздумывала, что́ мне стоит ему ответить, между нами повисла тишина. Мне понадобилась недюжинная смелость, чтобы опуститься на колени рядом с Хёгу.

— И ты его хоронишь? Какой ты добрый.

Тут мальчик нахмурился и резко вскинул глаза. Едва заметная монобровь выгнулась домиком, а зрачки, похожие на камни для игры в го[4], свирепо уставились на меня, отчего он стал похож на хищного зверя, например детеныша гиены.

На какое-то время я застыла под его взглядом. Что скрывается за ним, узнать невозможно. Я не могла вымолвить ни слова, зато мальчик едва слышно пробормотал:

— Добрый?

Едва его холодный взгляд коснулся меня, мне вспомнился уже не Лиам, а совершенно другой человек. Я в очередной раз потрясла головой, изо всех сил стараясь избавиться от этого образа.

Мальчик снова опустил голову и продолжил:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?