Операция «Барбадосса» - Майк Логинов Страница 71

— Я слышал.

— Но там я жил недолго. Мой отец, я уже говорил, был физиком, его пригласили работать в Москву. И большую часть своей жизни я провел там. — Он снова замолчал.

— Ваши родители живы, мистер Гречко? — спросил я.

— Нет, к сожалению, — помрачнел профессор, — они умерли и уже довольно давно, хотя были не такими уж старыми — отцу не исполнилось и семидесяти.

— Мне очень жаль! Но, к сожалению, в этом возрасте у людей как раз и начинаются проблемы со здоровьем.

Гречко на мгновение застыл.

— Нет, мне кажется, тут дело было не в здоровье, — сказал он.

— А в чем же?

— Он умер, потому что жизнь утратила для него смысл.

— Но почему?

— Я говорил вам, что мой отец был физиком. Он работал в «ящике».

— Простите?

Гречко не очень хорошо говорил по-английски, иногда, если ему не хватало вокабуляра, он вставлял в свою речь отдельные русские слова и даже целые фразы. Я, разумеется, их не понимал.

— В Советском Союзе были такие загадочные — нет, как это по-английски? — секретные научные институты! Их называли «ящиками», потому что официальные названия скрывали. Вместо этого у них были номера, как на почтовых ящиках. Понимаете?

— Кажется, да. Ваш отец работал на правительство?

— Мы так не говорили — «работать на правительство». Мой отец и люди его поколения работали для своей страны! Они, как тогда писали в советских газетах, «ковали ядерный щит Родины»!

— Ах, он работал на военно-промышленный комплекс!

Гречко рассмеялся:

— Нет, военно-промышленный комплекс был у США, нашего предполагаемого противника! Это выражение имело, так сказать, негативный смысл! Наши ученые укрепляли оборону страны!

— Ваш отец был членом коммунистической партии?

— Да. Тогда все были членами партии! Но многие, особенно в научной среде, уже не верили в коммунистическую идею.

— Во что же они верили?

— В свою страну. Они считали, что Советский Союз должен был быть сильным, чтобы оставаться великой державой. И когда он распался, люди почувствовали себя… — Гречко запнулся.

— Разочарованными, — подсказал я.

— Нет! Хуже! Гораздо хуже! — горячо заговорил профессор. — Они почувствовали себя преданными! Их лишили будущего! Но не только. Обесценивалась и вся их предшествующая жизнь! Получалось, что все, что они делали, было напрасно! Вы понимаете?

— Думаю, что да, — сказал я. — С таким действительно трудно смириться. И вы думаете, что это ускорило уход вашего отца?

— Я в этом почти не сомневаюсь! Он был бодрым, оптимистичным человеком. Полным энергии. А в последние годы как будто потух. Словно внутри у него выключили свет! — Гречко поднял руку и громко щелкнул пальцами: — Вот так!

Я вспомнил своего отца. Выражение растерянности, застывшее у него в глазах. Быть может, он чувствовал что-то похожее?

— А ваша мать? — осторожно спросил я. — Она тоже была подавлена политическими событиями?

— Нет, с мамой была немного другая история, — задумчиво произнес Гречко. — Она очень любила отца и всю свою жизнь посвятила ему и семье. Смерть папы подкосила ее.

— Получается, что ее жизнь тоже утратила смысл?

— Да! — энергично закивал Гречко. — Но только смысл ее жизни заключался в отце — в смысле, в муже!

— Мне очень жаль! Простите, что заставил вас говорить о печальных вещах.

— Нет-нет, все в порядке! — замахал на меня руками профессор. — Не извиняйтесь, мистер Винавер! Скажу вам откровенно: я интроверт! А мы, интроверты, как известно, не мастера светских разговоров! Если уж начинаем говорить, нам подавай серьезные темы!