Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 71

Тот тормозит, упирается, а потом с ним происходит неожиданная и очень резкая метаморфоза: он светлеет лицом. Быстрым, ладным шагом выходит к микрофону, поднимает властную руку, и вопящие смолкают. Обаятельно улыбаясь, Андрей Дементьев говорит дрожащим от понятного волнения голосом:

— Все правильно. Хоть моя фамилия и означает в переводе с античного — безумие, я не безумец. Я прекрасно знаю, что Глеб Горбовский намного талантливее меня и заслуживает этой премии больше, чем я. Глебушка, иди сюда. Я первый тебя поздравлю.

* * *

Петрович решил зайти с другой стороны, и я не мог ему в этом отказать. Меня выворачивало наизнанку от моей миссии, но не мог же я, в самом деле, сказать ему «нет»?!

Ехал, как лунатик, на эту улицу Борцов. Ни у кого ни о чем не спрашивая, садясь наугад в автобусы, выходя по наитию.

Доехал.

Я никогда не добираюсь без приключений в новое место, даже если у меня на руках подробно расписанный план со всеми «первыми-последними» вагонами, всеми «направо-налево», с номерами трамваев и домов, цветом дверей и количеством ступенек, по которым надо подняться. Плутаю, матерюсь, оскорбляя так по-дурацки построенный кем-то город.

А тут — открываю глаза: вот она, больница.

Сразу подошел к нужному корпусу, хотя их было с десяток.

Была надежда, что меня просто не пустят в палату. Вдруг там особые требования по части дезинфекции.

За столом у прохода на лестницу — два охранника, молодые, прыщавые, неудовлетворенные окладом.

Мимо идет поток людей. Кроме тех, что в больничных халатах, полно людей вполне уличных, в облаках стафилококков. Никого не останавливают.

— Можно пройти? — спрашиваю. Это проверено многократно: спросишь — не пропустят.

Охранники вяло кивают неумными головами.

Я отчаянно вращаю головой в поисках зацепок. Нашел. Посещение разрешается с шестнадцати ноль-ноль.

— А ничего, что я пройду сейчас, ведь еще нельзя? — С надеждой наклоняюсь я к парням.

— Вам очень надо? — спрашивает тот, что справа.

Мне совсем туда не надо, но нельзя признаваться — это будет предательством по отношению к Петровичу.

— Да нет, не очень.

Тот, что слева, тоже просыпается. Я становлюсь ему чем-то интересен. И правый задумался. Они переглядываются. Надеюсь, они раздражаются на меня за ту путаницу, что я вношу своей честностью на пустом месте.

Чтобы усугубить ситуацию, достаю из кармана пятьсот рублей. Это явный выход за пределы принятых здесь норм. Провокация? Контрольная закупка? Они должны обидеться, испугаться и турнуть меня.

Нет, левый спокойно берет у меня деньги и говорит неожиданно интеллигентным голосом:

— Я вас провожу.

Я называю номер палаты, он ведет меня к лифту через прохладный холл. Приезжаем на третий этаж. И тут натыкаемся на великолепную бумажку с предупреждением: «Вход только в сменной обуви».

— Вот! — почти кричу я, тыкая пальцем в надпись, а потом — в свои ботинки.

Парень мягко улыбается — мол, тут все так.

— Вы идите.

После этого он ведет себя странно. Лезет в карман, достает кошелек, роется в нем, отсчитывает из него две бумажки по сто и одну в пятьдесят рублей и аккуратно засовывает мне в карман. А пятисотку прячет.

— Это для Саши доля, для напарника.

И вот я сижу перед огромной кроватью — без сменной обуви, с дурацкими абрикосами в потных пальцах, стараясь не допустить заискивающего выражения на лице. Девушка так слаба и бледна, будто нарисована акварелью на огромной подушке. Трубки капельниц, впившихся в вены, почти такой же толщины, как ее руки.