Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 75

— Меня? Зови Вячеславом Викторовичем, не ошибешься.

— Вы юрист?

— Юрист. Как и ты, бывший.

— Понятно… А сейчас, если не секрет, чем занимаетесь?

— Ничем. Я на пенсии. Аж два дня… Водку будешь?

— Спасибо. Я уже заказал, сейчас принесут.

— Да ладно, – пренебрежительно махнул рукой Третьяков. – Пей пока мою. Мою выпьем, а там, если покатит, за твою возьмемся – не дадим пропасть.

Не дожидаясь согласия, он взял со стола графин и наполнил водкой до краев рюмку из второго прибора.

— Ну что, коллега? За что будем пить? Предлагайте тост.

Застенчиво улыбнувшись, Родион пожал плечами:

— Не знаю. А за что бы вы хотели?

— За что бы я хотел? – медленно подбирая слова, задумчиво повторил Третьяков. – Знаешь, Родя, я бы выпил за то, чтобы нам, одиноким, не было столь одиноко в этом паршивом городе.

— Давайте.

Они выпили, потом закусили, потом недолго помолчали и налили снова.

Через полчаса водка была выпита из первого графина, еще через полтора из второго. За это время Родион успел рассказать о себе: где живет (жил он, по его словам, под кровлей высокого пятиэтажного дома в маленькой каморке, побывав в которой один знакомый писатель по имени Федя сравнил ее со шкафом). О своей нищей семье, о сестре Дуне, вынужденной терпеть унижение, прислуживая нехорошим людям. О его персонифицированном символе несправедливости мира – противной старухе Алене Ивановне, что день за днем, копейка за копейкой, наживается на чужом горе. О непреодолимом желании разрушить этот мир одним хорошим ударом топора. О своем мрачном прошлом и светлом будущем, которое при неумолимом приближении почему-то представляется не таким уж и светлым.

Согласно кивая головой, Третьяков внимательно слушал Родиона. Иногда, когда становилось скучно, перебивал, иногда, когда было интересно, задавал вопросы, но при этом постоянно ловил себя на мысли о том, что все-то его недоучившийся коллега лжет.

«Интересно, зачем… А впрочем, какая разница! Может, его настоящая жизнь гораздо тоскливей той, о которой рассказывает. Может, рассказывать ему больше не о чем или рассказывать о своих бедах ему не так тошно, как слушать о бедах других».

Третьяков не заметил, как напился. А когда заметил, решил пить до конца.

Размашистым движением руки вытащил из кармана стодолларовую банкноту и бросил на стол.

— Еще выпивки! – гаркнул проходившему мимо официанту. – На все! Живо!

— Не надо больше, – попросил Родион. – Пойдемте лучше домой.

— Правильно, коллега! Мы пойдем домой, а по дороге купим водки! Много водки!

Родион помог Третьякову подняться. Взял за локоть и, поддакивая ему, медленно повел к выходу.

Они сели в подъехавший красный автомобиль «Ауди» с тонированными стеклами. Увидев в салоне большую птицу, Третьяков сначала удивился, потом грязно выругался и полез драться.

* * *

Прошло немного времени, и история с выходом в свет нашумевшей статьи в «Губернских ведомостях» стала постепенно забываться. Но все изменилось утром тридцатого января, когда «Вечерняя газета» вышла с передовицей, в которой предлагалось раз и навсегда решительно покончить с теми, кто развращает своим недостойным поведением горожан. Под этим призывом была напечатана пространная статья, в которой говорилось о причинах падения рождаемости в стране, о неуклонном росте преступности в среде молодежи, о коррупции с проституцией, о том, что это такое и есть ли между ними разница.