Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Михалкова Страница 78

Но хуже кошмаров было новое душевное состояние.

Саня потерял ориентиры.

Что, если он попал сюда не случайно? Вдруг это наказание? Разве могут подобные события случаться с людьми просто так, незаслуженно?

Мальчик часами лежал без сна, перебирая свои проступки.

Врал родителям. Украл деньги у бабушки. Спустил все на игровые автоматы. Двинул Барыжникову в морду. Не защитил Славку Сухаря от Барыжникова. Попал мячом в лобовуху соседской машины и удрал. Прогуливал. Градусник совал под горячую воду. Разбил градусник, разлил ртуть. Дворнягу незнакомую пнул, когда она его цапнула. Оборвал соседскую малину.

Его этическая система повисла в невесомости, утратив опоры. Макар оказался прав: Чума – не человек. Однако внутренний голос нашептывал, что Саня лишь имитировал доброту и участие, а сам пытался обмануть дурачка, перехитрить его. «Разве Чума такое заслужил? Как ты с ним, так и он с тобой».

Этими соображениями он поделился с Илюшиным.

Реакция Макара оказалась непредсказуемой: выслушав сбивчивые построения, он без раздумий залепил ему оплеуху.

— Ты что, ты что? Сдурел? – Саня схватился за щеку и попятился, кипя от возмущения.

— Стасик – психованная мразь, – процедил Илюшин. Он выглядел по-настоящему взбешенным, и Симонцеву стало не по себе. – Он тебя в подвал засадил, морду твою утюжит через день, на веревке таскает, как дворнягу, и в любую минуту может забить до смерти. Он конченый. А ты, баклан, выискиваешь ему оправдания. Потому что тебе так легче! Легче, если не полный выродок над тобой издевается, а жертва обстоятельств. Знаешь что? Стасик твой любимый не пускает нас по кругу только потому, что колесами закидывается регулярно. Иначе у тебя очко уже было бы с лунный кратер. Послушал бы я тогда, заслужил Чума что-нибудь или нет! Ах, он дебила обманул! Ах, разве дебил заслужил такое обращение? Срочно пишем в Гаагский суд!

Симонцева привела в себя не столько издевательски-яростная речь Макара, сколько оплеуха.

— Чо сразу руки-то распускать, – пробормотал он. – Мог бы сначала нормально объяснить.

Это было завуалированное признание, что досталось ему заслуженно.

К тому же лицо у него после пощечины не отвалилось, и Саня успокоился.

— Заколебался уже нормально вам объяснять, – бросил злой как черт Макар и ушел на свою койку.

* * *

Кабан дал им прозвища.

— Пузырь, Соломинка и Лапоть, – сказал он однажды утром, обведя их веселым взглядом. – Вот вы у меня кто! Мушкетеры отменяются.

Пузырем назначили Симонцева, Соломинкой – Илюшина, а Лаптем, разумеется, Гену.

— Почему я Пузырь? – спросил Саня, принимая у Кабана из рук коробку с бутербродами.

— Ну а кто еще-то? В тебя ткни – ты и лопнешь.

— Спасибо, что не тыкаете, – вежливо сказал Саня.

Кабан осклабился и похлопал его по плечу:

— Не ссы, паря. Если ты к людям с душой, то и они к тебе с душой. Такой закон жизни. Только учти, душу наизнанку выворачивать тоже не дело. Все хорошо в меру.

Симонцев понятливо покивал.

После того, что случилось на крыльце, Кабан, как ни удивительно, помягчел по отношению к нему. Как будто, чуть не изувечив Саню, братья приняли его в клан непутевых, но все же родственников. Чума даже стал его оставлять одного на уборке, спуская с поводка. Правда, наружная дверь была заперта на ключ, а ключ висел на шее у Чумы, на веревочке, словно Чума был третьеклассником с допоздна работающими родителями. Симонцев нисколько не сомневался, что если вздумает колотить в дверь, от него только фарш останется. Или, как говорил Чума, ему дадут урок.