Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов Страница 78

А она туда входит?

Не знаю.

— В заключение я скажу вам вот что. — Я остановился спиной к столу. Так проявлялось мое представление об артистизме. За спиной копилось ожидание.

Что я собирался и мог им предложить? Какое-то сотрудничество — такое, как предлагал мне подполковник? Но подполковника я считаю не вполне нормальным, а этих медиумов кем мне считать? И потом, зачем мне сотрудничество с ними, если я так и не стал всерьез относиться к их загробным амбарам, набитым тюками с психической пылью. Или дело уже обстоит не совсем так, и я чуточку проникся атмосферой? Может, все-таки стоит попробовать достучаться до духов-саботажников, и они выплюнут нам какую-нибудь подсказку.

Надо найти точку реального соприкосновения между моими кошмарами и их запредельными видениями.

Вивальди!

— А давайте вызовем дух Антонио Вивальди. У меня есть что у него спросить.

С этими радостными словами я обернулся и увидел, что помещение опустело. Публика бесшумно растворилась в воздухе. Причем стулья стояли в беспорядке, как брошенные при бегстве, расчерченного ватмана на столе не было, блюдца тоже.

И я при всем этом не слышал ни единого звука!

В каком-то смысле это было справедливо. Я сомневался в существовании их мира, так почему они должны были всерьез относиться к моему.

В любом случае — это было полное поражение. Боюсь, Балбошина меня и ночевать не оставит.

Люба ничего мне не сказала, но и так было понятно, что она ждала от меня большего, как от массовика-затейника. «А, — решил я, — это и к лучшему — пораньше покину этот замогильный приют».

* * *

Так и сделал.

На следующий день, еще в сыром тумане унылого раннего утра, сидел в песочнице во дворе ее дома. Спрятавшись за фигурой топорно вырубленного медведя — любимца здешней детворы, по замыслу дизайнеров. Если Нина внезапно выпорхнет по своим неясным пока делам, то увидит в глубине двора охраняющего зверя, а не подкарауливающего меня.

Хотелось курить, как будто я бросил не четыре года назад, а вчера.

Нервы.

Глупые нервы. Ситуация, если вдуматься, очень смешная: я опять ее выслеживаю. Прошло почти тринадцать лет. Уже тогда, тридцатипятилетнему, всего повидавшему, все испытавшему, с выжженным усталым сердцем бирюлевскому Чайльд Гарольду, мне казалось, что ни на какие страшные страсти я не способен, хотя бы ввиду своего назойливо-иронического отношения к действительности. Уже и тогда должно было быть мне стыдно за мое мальчуковое отчаянное поведение, за беготню по кустам и подъездам вслед за примитивной плотоядной самкой.

Но это тогда, а как я должен понимать себя сейчас? По крайней мере, ясно, что это не ради нее. В связи с ней, но не из-за нее. Чтобы полнее и окончательнее от нее отделаться, от нее и всего, что с ней связано. Софистика? Конечно.

Откуда-то спорхнула пара воробьев и стала приплясывать на краю лужи, что стыла рядом с песочницей.

Я прав, хотя и знаю, что цель моя не слишком джентльменская.

Было настолько нечего делать, что я решил проверить полученные сообщения. И сразу попал в месиво подполковничьих эсэмэсок. В самой первой он сообщал страшно важную, по его мнению, новость: автобус, взорвавшийся на митинге, перевозил не какие попало деньги, а общак албанского криминального сообщества в Москве.

Откуда в Москве албанцы, да еще целое сообщество? Зачем они возят деньги в автобусе по городским митингам?