Негодяй - Бернард Корнуэлл Страница 79

— Люди из ИРА тоже думают, что делают богоугодное дело? – спросил Джиллспай без всякой иронии.

Я рассмеялся.

— Есть такой старый анекдот, Джиллспай. Пассажирский самолет прилетает в Белфаст, пилот включает микрофон, приветствует пассажиров с прибытием в аэропорт Олдергров и говорит: «Температура 55 градусов, идет небольшой дождь, и, если вы хотите установить свои часы на местное время, переведите их назад на триста лет». – Моя шутка не имела успеха: Джиллспай и эксперт ЦРУ нахмурились, а Кэрол Эдамсон покачала головой, показывая, что не поняла. – Три столетия назад, – объяснил я, – Европу разрывали религиозные войны – протестанты сражались с католиками. Представьте себе, что на этом маленьком острове и сейчас, три столетия спустя, туземцы все еще вышибают друг из друга мозги, одни сражаются за коммунизм, другие – за свободный рынок.

— Значит, вы полагаете, волнения в Ирландии вызваны религиозными причинами? – спросил Джиллспай. Он честно пытался понять суть дела. В самом деле, с точки зрения большинства американцев, терроризм очень странное явление. Это болезнь, занесенная в наш мир безумцами из трущоб Европы и из лагерей беженцев «третьего мира», и Джиллспай хотел, чтобы я объяснил ему происхождение этой болезни.

Я покачал головой.

— Религия в Ирландии лишь определяет, на чьей стороне ты находишься. А суть дела в том, что люди не могут управлять собственной жизнью, они живут в жалких домах, не имеют работы, едят отвратительную пищу и видят, что их детей ждет то же самое. И у них возникает желание нанести ответный удар кому-нибудь, не важно кому.

— То есть вы считаете, что главное – это экономические проблемы? – серьезно спросила темноволосая женщина.

— Я думаю, что плохие экономические условия подпитывают волнения. Кампания ИРА в 1950 году провалилась, потому что с работой тогда было все в порядке, никто не чувствовал себя ущемленным в правах, все были озабочены тем, как выплатить задолженность по кредитам на автомобили и телевизоры; теперь же в Белфасте нет работы, нет будущего, нет надежд, одна лишь отрада – месть. Что еще остается этим несчастным? Они знают, что на юге их не любят, англичан хлебом не корми – дай расправиться с ними, и, по правде сказать, никто вообще не желает заниматься их судьбой. Они отбиваются единственным способом, который у них есть, – пулями и бомбами – и бывают рады, когда другие опускаются до их уровня нищеты.

Наступило молчание. За окном все еще шел снег.

— А как же с проблемой совести? – спросил наконец Джиллспай.

— Глупые возлагают надежды на умных, а те, что поумнее, топят свои сомнения в алкоголе.

Я так бойко рассуждал, а при этом думал о Симасе Геогегане. Однажды я спросил его, не мучает ли его совесть. Он долго думал и в конце концов только покачал головой. «А пропади все пропадом», – наконец сказал он. Он предпочитал вовсе не думать об этом, потому что от этих мыслей становилось совсем плохо.

— Мне думается, Запад придает слишком большое значение этому, – задумчиво проговорила женщина.

Джиллспай, казалось, хотел что-то возразить, но тут внезапно раздался пронзительный звонок. Я даже не подозревал, что в библиотеке есть телефонный аппарат, и подскочил от неожиданности. Но Джиллспай, по-видимому, был удивлен не меньше. Он поспешил к нише в глубине комнаты. Сказав несколько слов, положил трубку и с растерянным лицом медленно вернулся к столу.