Над темной водой - Алексей Макеев,Николай Леонов Страница 80

Лев Иванович достал папку с делом и стал ее листать. Протокол о медицинском исследовании тела убитой он нашел в самом конце и, быстро пробежав его глазами, посмотрел на Штукатурова.

— Тут сказано, что Ксения Павловна Щеглова находилась на третьем месяце беременности. Вы оказались правы.

— Еще бы я был не прав. Посмотрите, кто освидетельствовал убитую. Как фамилия медэксперта?

— Коншин Валентин Юрьевич, — прочел Гуров.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Штукатуров. — Валентин Юрьевич Коншин… Ему тогда уже было за восемьдесят, и он приходился дедом Трифонову Илье Аркадьевичу. А еще он приходится родным дядей Коншину Борису Игнатьевичу. Вы в курсе, кто это?

— Сарацин? — после недолгой паузы уточнил Гуров.

— Он самый. Теперь вы понимаете, что все дело шито белыми нитками и кто его, это дело, не просто шил, а командовал шитьем?

— Да, теперь понимаю. Трифонов — племянник Сарацина. Кажется, у него была сестра…

— Двоюродная сестра, которую он не очень-то любил, — продолжил его слова Игорь Егорович. — Но так как у самого Сарацина были только две дочери, а сына не было, то Илья был ему за сына и воспитывался дядей в духе преемственности. Должен же был Коншин кому-то передать свое наследство, — усмехнулся Штукатуров.

— Я так понимаю, что было и другое медицинское освидетельствование? Или — не было? — поинтересовался Лев Иванович.

— Ее тело нашли уже после того, как меня отстранили от расследования, — помолчав, ответил Штукатуров. — Вернее, не так. Меня отстранили на следующий день после того, как Скачков признался в преступлении и указал, где лежало тело Щегловой. Протокол с места происшествия писал я, и допрашивал Скачкова тоже я. Хотя тогда уже знал, что его к этому вынудили. Он вам рассказывал про свои ноги?

— Да, рассказывал, — кивнул Лев Иванович. — Но если…

— Если я знал, то зачем принял заявление с признанием вины от Скачкова? — сердито перебил Гурова бывший оперативник. — Вы об этом хотели спросить? Я был обязан принять его заявление, даже если бы знал, что Скачков сам на себя клевещет. А потом должен был доказать — клевещет он на себя или не клевещет. И почему клевещет, по какой причине… Только вот мне не дали этого сделать. Отстранили. И знаете, какая была причина моего отстранения? — задал он чисто риторический вопрос Гурову и сам же на него и ответил: — И я не знаю. Отстранили — и все. Велели расследовать другое дело, в другой деревне. Кражу раскрывать. Так-то…

— Но, как я понял, вы успели передать тело Ксении для осмотра кому-то из местных медиков на экспертизу?

— Успел, — усмехнулся Штукатуров. — Только толку-то от этого не было. Они потом все равно заменили одно освидетельствование на другое. Подлинное, скорее всего, уничтожили, а свое приложили к делу. Пойди докажи, что это так.

— А кто был первым судмедэкспертом?

— Ленивцева Эмма Сергеевна, — вздохнул Штукатуров. — К большому моему сожалению, я не могу сказать вам, где она сейчас. Вскоре после того дела она с мужем и сыном перебралась в другой город. В Питер, кажется. Точно не знаю, но можете попробовать ее найти там. Сейчас это проще осуществить, чем восемь лет назад, когда я пытался это сделать. Ей на тот момент было около сорока лет. Больше я вам ничем помочь не могу, — посетовал он.

Гуров записал данные в блокнот и попросил Штукатурова: