За седьмой печатью - Евгения Якушина Страница 81

Терентьев помрачнел.

— Сделаю, что смогу, – сухо и коротко пообещал он.

Появление Руднева и Терентьева в доме Лисицыных вызвало сумятицу и переполох.

Коллежский асессор Лисицын и особенно мадам Лисицына сперва крайне обрадовались, что Катеньку спрашивает такой обходительный и изысканно одетый красавец, но когда его спутник представился сыскным надзирателем, мнение свое о незваных визитерах почтенные родители враз переменили и ни в какую не хотели допускать их к дочери. Тереньтев жестко пресек препирательства, сказав, что дело у них к Катерине Афанасьевне совсем не шуточное, а связанное со смертоубийством. От этой новости с мадам Лисицыной приключился истерический припадок, и супруг кинулся вокруг нее хлопотать. Воспользовавшись возникшей суетой, Руднев прошел к Катерине и, сперва велев ей присесть, рассказал о случившемся, с трудом подбирая слова и тщательно избегая страшных подробностей.

В тот момент, когда захлебывающаяся рыданиями Катерина кинулась в объятия абсолютно растерянного Дмитрия Николаевича, в комнату к ним вошел Терентьев, предусмотрительно неся с собой стакан воды.

Прошло немало времени, прежде чем Катерина оказалась в состоянии выговорить хоть слово, но многого рассказать она не смогла. Барышня не знала, зачем Зинаида позвала ее и Руднева на встречу и почему выбрала для этого Воскресенскую церковь. Не ведала Катерина и про отношения подруги с Рагозиным, и про терзающие Зинаиду страхи. По всему получалось, что было у девицы Линд множество секретов, которые она не доверяла даже самой близкой своей подруге.

— Я ожидал от этого разговора большего, – признался Терентьев, когда они с Дмитрием Николаевичем покинули квартиру Лисицыных. – Пока что у меня нет никаких зацепок, кроме ваших подозрений, которые очевидно грешат предвзятостью… Я должен посетить родителей жертвы, только вы, Дмитрий Николаевич, со мной не поедете. Хватит с вас и остального, – и, взглянув на усталого и расстроенного Руднева, добавил: – Давайте-ка я вас до дома довезу. Мне, пожалуй, так спокойней будет.

Дома Рудневу снова пришлось рассказывать о трагическом происшествии сперва Белецкому, после – Никитину, а вечером его ждало еще одно испытание.

Около десяти в дверь особняка на Пречистенке постучали, и Руднев, которому уже было невмоготу сносить хмурое молчание Белецкого и истеричную суету Никитина, вопреки обыкновению, сам вышел встретить посетителя.

На пороге стоял Кормушин, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Взгляд его, обычно живой и веселый, сделался тусклым и блуждающим, под глазами залегли черные тени.

— Дмитрий… Меня отпустили… Мне рассказали… Я не мог один… – бессвязно пробормотал он.

— Петр! – потрясенно воскликнул Руднев и, обняв товарища за плечи, ввел его в прихожую.

Казалось, Петр Семенович не до конца осознавал происходящее. Он безропотно позволил снять с себя заснеженную шинель и безвольно опустился на обитую бархатом банкетку.

— Дмитрий, – произнес он, с видимым усилием фокусируя взгляд на друге, – скажи, что все это неправда.

У Руднева мучительно сжалось сердце.

Давно в особняке на Пречистенке не случалось таких тяжелых вечеров.

Трое друзей и Белецкий сидели в полутемной гостиной. Впервые так близко столкнувшиеся с чужим горем, Руднев и Никитин были абсолютно растеряны и подавлены. Они не знали, чем тут можно помочь, и просто не мешали Кормушину изливать свою боль, а тот, заботливо укутанный Белецким в плед, сидел в глубоком кресле, уронив огненно-рыжую голову на руки, и безутешно рыдал. Непоседа Никитин метался по гостиной из угла в угол и тоже время от времени шмыгал носом и утирал рукой глаза. Белецкий, безмолвный и неподвижный, словно статуя, скрестив руки на груди, стоял, прислонясь к подоконнику. Руднев забился в угол дивана с альбомом и карандашом, пытаясь, по своему обыкновению, выплеснуть переживания в рисунке. Под его умелой рукой рождался образ прекрасной Зинаиды в обрамлении орнамента из белых лилий.