Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр Страница 81

Брови Г. М. взметнулись вверх.

— Бога ради! Вы ведь не в кутузке, сынок.

— Следует признать, – продолжил инспектор Гарлик, меряя шагами помещение, – у людей зачастую неверное представление об этих неврастеничках. Все почему-то думают, что это женщины средних лет или вообще старухи, непривлекательные, не состоящие в браке, и еще много всяких «не». Однако и мне, и вам известно, что с не меньшей частотой среди неврастеничек встречаются дамы молодые, миловидные, замужние… В общем, всякие. Вы с этим согласны, сэр?

— Безусловно. Это факт.

— Что ж, я описал все категории?

— Все. Опять же воздержимся от однозначных толкований. Я просто хотел понять, насколько вы в теме… Кстати, сами вы читали какие-то из этих анонимок?

Инспектору удалось сохранить невозмутимое лицо и не показать, насколько его задел за живое этот вопрос. Однако кривить душой было ему не с руки:

— Нет, сэр. Когда я приезжал сюда раньше…

— Я же сказал вам: что было раньше, то было раньше.

— Благодарю вас. Я говорил с мисс Энни Мартин, сестрой Корделии Мартин, но она, естественно, ни о каких письмах не упомянула и списала все на несчастный случай. Но я все же обошел деревню и порасспросил жителей. Сложил два и два, – Гарлик щелкнул пальцами, – и сомнений, что речь идет об анонимках, не осталось. Ну а кто же будет их сочинять в таком захолустье, если не женщина, при этом, вероятно, молодая и привлекательная?

— Вы уже вели подобные дела?

— Ну а как же! – не задумываясь выпалил инспектор. – Ну, не то чтобы вел, но сталкивался с ними. Нечто подобное произошло в Корнуолле, когда я служил констеблем, – как раз перед началом войны в четырнадцатом году. А потом в Гластонбери, когда я был сержантом. И вот теперь здесь.

Г. М., сцепив руки на своем необъятном животе и шевеля большими пальцами, перевел взгляд на запертый буфет, в замке которого торчал ключ.

— Вот там, – сказал он, – вы найдете плетеную корзину с целой кучей писем. Викарию пришлось прочесть нетривиальную и довольно жесткую проповедь, чтобы их заполучить, но я не возражал, поскольку другого выхода не было. Возьмите эти письма и не спеша изучите их. Посмотрим, обнаружите ли вы в них ценнейшую улику, которая, по правде говоря, лежит на поверхности.

Инспектор Гарлик подчинился и, поставив корзину на стол, попросил разрешения закурить. Затем он зажег трубку, надел очки и стал сосредоточенно водить карандашом по строчкам в анонимках, а также в записях Уэста. Периодически он делал какие-то пометки. Он не спешил, а Г. М. его не торопил. Достав из своего знаменитого чемодана «Эдвина Друда»[5], он погрузился в чтение, попыхивая сигарой. Когда Г. М. докурил вторую сигару, на улице стало смеркаться. Шорох шин и гудение клаксонов стихли.

— Ну что, сынок? – откладывая книгу, обратился к инспектору Г. М.

— Так и есть: это женщина, – ровно сказал Гарлик.

Г. М. не выразил ни согласия, ни возражений. Гарлик поднялся со стула и вновь стал вышагивать по гостиничному номеру.

— Она, конечно, шифруется, но вряд ли какой мужчина скажет: «Я в самом деле полагаю» или «Боже мой, милочка». По крайней мере здешние мужчины так не выражаются. Держу пари, что это женщина. Возможно, молодая и хорошенькая. В то же время…

— Послушайте, сынок, – вновь нарушил ход мыслей инспектора Г. М., – у вас в лексиконе есть и более емкие выражения, полагаю; только вы не решаетесь ими воспользоваться, потому что боитесь, что я посчитаю вас зазнайкой. А вы не стесняйтесь – говорите как есть!