Последний шторм войны - Александр Тамоников Страница 86

— Мыс Херсонес, — тихо сказал итальянец. — Маяк.

— Маяк? — Сосновский насторожился. — Что там, на этом маяке? Он заминирован?

— Нет, там пульт управления радиовзрывателями. Оттуда подается сигнал.

— Где база диверсантов?

— Большего ничего не скажу, — ответил итальянец. — На моих руках крови братьев по оружию не будет. Ликвидируете последнюю опасность взрывов, и они уйдут отсюда сами. Это все, чем я могу быть вам полезен.

— Кто резидент? Тито, кто резидент в Севастополе, в Крыму? Он итальянец или немец?

— Немец, но я его не знаю. С ним общался наш командир напрямую. Наш командир называл его Шпаньяр.

Сомнения не давали покоя Когану, и он с помощью хорошего опытного фотографа сделал несколько снимков Величко и Полозова на строительной площадке. Так проще узнать человека, чем по его фотографии анфас. Могла Савченко видеть и узнать в лицо тех, кто руководил диверсионной подготовкой в Севастополе? Вполне могла видеть, работая переводчиком, если не вызывала подозрений. А она не вызывала. Вот только как Маргарите отличить, как понять, кто из немцев и итальянцев кем на самом деле является? Да и итальянцев она не особенно отличала по форме. Она у них почти не отличалась с точки зрения женщины от немецкой морской формы. Одного она узнала, потому что он говорил при ней по-итальянски. Вот и все.

— Савченко, посмотрите на эти фото. — Борис положил перед женщиной фотографии Величко и Полозова.

— Ох, — женщина нахмурилась и прикрыла рот рукой. — Где это они сфотографированы?

— Неважно. Скажите просто, вам знакомы эти люди?

— Да, я видела их, — кивнула Савченко, пересматривая фотографии. — Они предатели, работали на немцев. Мне кажется, что одно время они были засланы немцами в партизанский отряд. А потом, когда отряд уничтожили, я присутствовала при казни оставшихся в живых партизан. Эти двое застрели двух раненых партизан. Я сама видела. И еще один немец руку жал обоим. Видать, начальник какой-то немецкий.

— Вы что, этого немца видели только один раз?

— Два или три.

— Почему вы решили, что он начальник? — насторожился Коган, почувствовав, что наконец нашел кончик ниточки в воспоминаниях этой женщины, за который нужно потянуть.

— Ну его слушались все. А еще он перчатки не снимал, когда руки пожимал другим офицерам.

— Странный обычай, — пробормотал Борис. — Как-то даже неприлично с древних времен. Правила хорошего тона…

— Да шрам у него на правой руке, на кисти. Я случайно увидела. Он его и прячет. Стесняется, что ли. Я еще подумала, какой капризный. Мало ли на войне у людей шрамов. Некоторые даже гордятся ими, а этот в перчатке прячет.

— А ну-ка, — Коган достал из папки чистый лист бумаги, положил на него свою руку и обвел кисть карандашом, потом протянул его женщине, — нарисуйте на изображении руки шрам, каким вы его запомнили.

Савченко подумала, потом несколькими штрихами нарисовала широкий шрам от большого пальца через верхнюю часть кисти к запястью. Сначала широкий, потом сужающийся.

— Хорошо, — убирая рисунок, сказал Коган. — А опишите этого человека. Как он выглядел? Одевался в военную форму?

— Нет, в форме я его не видела ни разу. В гражданском костюме, иногда не в пиджаке, а в куртке. Всегда в темных очках, в шляпе или в берете на голове. Волосы носит зачесанными назад. У него еще залысины по краям лба такие глубокие. Прям до темени доходят. У нас у учителя химии в школе такие залысины были.