Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль Страница 87

— Ой, ребята… И вы тут… Ха-ха… Какими судьбами?

— Послушай. – Голос Овечки – такой весь из себя серьезный – заставил Якко поморщиться. – Ты говорил тогда… Можешь повторить?

Якко изогнул бровь:

— Букими тебе врет. Ты об этом?

Овечка вздохнул, тяжело и тоскливо – он был лицом разбитых сердец и медленно разлагающихся надежд; был восковой фигурой в память о тех, кто погиб без всякого смысла, с последней неизреченной фразой о любви на губах. Он выражал все то, что Якко отрицал, был оборотной стороной мира веселья и исступленного жара творчества.

Якко ступил вперед и взял Овечку за плечи; тот не стал сопротивляться, напротив, его огромные глаза уперлись в Якко, будто стремясь разложить его на слои и ощупать каждый.

— Я не знаю, что там у тебя в голове происходит, – произнес Якко, – но как тот, кто привык полагаться на свои способности и однажды потерял их, скажу: иногда с задачей ты должен справиться сам.

Взгляд Овечки переменился. Его лицо, вечно хмуро-унылое, просветлело и вытянулось.

— Встретишь Будду – убей Будду, – сказал он.

Якко замер на мгновение, а после осторожно убрал руки – ну его, сумасшедших трогать, вдруг оно заразно? Риск оправдан только тогда, когда оправдан, понимаете?

Овечка повернулся к Рофутонину. Тот смотрел на него с плохо скрываемой нежностью, как смотрят родители на первые шаги любимого чада. Взгляд Овечки скользнул ниже, он взглянул на собственные ладони и сжал их, будто взвешивая тяжесть рукояти.

— Я понял. – Овечка развернулся. – Окадзаки-сан говорил об этом. Отринь привычные способы.

Он шагнул с уверенностью. Рофутонин, в последний раз мазнув взглядом по Якко, двинулся следом. Ну и Якко увязался тоже. Что бы Овечка ни задумал, у него самого остался один невозвращенный должок.

Должок к Букими.

На севере от станции Матаги дождя не было. Солнце еще палило изо всех сил, и оттого смуглая кожа Джа наливалась жаром. Он шел, экономя движения: вся его прошлая ярость сошла вместе с потом. Вокруг него кружились, как стая воронов, вечно голодные мальчишки, которых они за глаза называли «крысами»: Нэ-чан то и дело припадал на колени, чтобы втянуть носом у канализационных литников, Дзу-чан, едва не спотыкаясь о него, берег драгоценные капли лимонада с айвой. Ми-чан, держа обоих малышей – О-чана и У-чана – за руки, двигался с самым непроницаемым на свете лицом – бессловесной молитвой к богам о терпении.

Все они, даже не будучи уже вечно кричащими капризными детьми (воспитание Дайкоку-сана – это вам не шутки), создавали ореол из постоянного шума. Гомон, с которым они пищали, шептали, переругивались, сливался с сухими и ломкими звуками улиц: шуршанием покрышек и подошв; музыкой, звучащей из кафе и магазинов; шелестом бумаги, билетов, журналов и денег.

Несмотря на внешность, Джа не привлекал столько внимания, сколько другие особые вещи: в просторном черном одеянии, сокрытым по пальцы рук, ему стоило только набросить на голову капюшон, чтобы раствориться в толпе. Мальчишки же… Мальчишки вполне сходили за неформальную молодежь.

Джа остановился у высокого бетонного ограждения. Его прерывала лестница с широкими чистыми ступенями – путь на станцию. Поезда отсюда двигались на север, к столице префектуры и ее знаменитым паромам, и еще – на восток для пересадки. Люди сновали туда-сюда, и сначала Джа не придал этому никакого значения – в человеческой природе было заложено постоянное движение. Оттого наблюдать за потугами Якко было порой так неудержимо забавно – он и сам никак не мог замереть на месте, а над людьми потешался. Будто юла, смеющаяся над другими юлами. Однако вскоре что-то в беспрестанном беге его насторожило.