Жизнь на грани фола - Александр Рыжов Страница 89

Пришлось протискиваться меж кучно составленных столиков и сидевших за ними людей. Вино старался не расплескать.

Подошел, поздоровался, назвал себя. Высоцкий поднял на него блеклые, с поволокой глаза.

— Леша Касаткин? И чего тебе надо, Леша Касаткин?

Алексей растерялся.

— Я… выпить с вами. И сфотографироваться… на память.

Перед Высоцким стояла стопка с коньяком. Он накрыл ее рукой.

— Если бы я с каждым встречным выпивал, меня бы давно уже на Ваганьковское свезли… — И обратился к своей спутнице: — Идем, Ксюша. Меня Любимов убьет…

Он положил на столик банкноту в пятьдесят рублей и поднялся. Галантно предложил Ксюше руку, и они, сопровождаемые взорами всех посетителей кафе, покинули зал. А Леша Касаткин, звездун несчастный, стоял со своим бокалом и испытывал жгучий, до костей пронизывающий стыд…

Под вечер вышли из кафе и пошли в сторону Пушкинской площади. Касаткин все еще находился под впечатлением от недавнего конфуза.

— Все смотрели… а я, как дебил! С этим бокалом…

— Кос, уймись! — увещевала его Анка. — Они там все поддатые были, никто ничего не запомнил.

Шкут придерживался того же мнения:

— Через пару лет ты Олимпиаду выиграешь со сборной, и он сам к тебе придет автограф просить.

— Кто знает, где мы будем через пару лет. И я, и он…

Приближалась ночь, следовало подумать о том, где ее переждать. Шкут сказал, что остановился у своего приятеля, но комнатенка — как клетка, в ней и двоим-то тесно, а еще двоих только на потолке можно пристроить.

Алексей ощупью пересчитал в кармане наличность. От финансовых запасов, взятых ими с Анкой перед отъездом из Ленинграда, уцелело рублей сорок. Но надо же еще домой доехать и какое-то время жить, пока не подвернется заработок. Так что от идеи снять для ночлега угол придется отказаться. В таком случае вариант единственный: кантоваться до утра на вокзале.

Они могли бы уехать и сегодня, но завтра в Троицке будет ждать Тренер. Неудобно уезжать, не попрощавшись.

— У меня адрес есть, — сказала Анка, когда они дошли до метро. — Мигель с Хряком дали. Они на квартирники в Москву ездили, ночевали у Сереги Довженко.

— Кто это? Тоже рокер?

— Универсал. Он и на скрипке, и на флейте, и на клавишах… В Гнесинке учился.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но ребята говорили, он может приютить.

Касаткину не слишком нравилась идея завалиться в поздний час к незнакомому человеку и попроситься на ночевку. Но выбора не было. Они расстались со Шкутом, взяли с него обещание, что, если у него срастется с «Динамо», то он не позабудет старых товарищей и будет хоть изредка баловать их вестями о себе, сели на метро и поехали к Довженко.

Универсальный инструменталист встретил их радушно. Он поставил на плиту кастрюлю с картошкой и завел расспросы о Мигеле и Хряке, которые год назад на этом самом флэту дали забойный концерт и изрядно встряхнули чопорную московскую братию.

— Питерский рок — это ништяк! — возглашал он и подливал гостям пиво из трехлитрового бидона. — Москва — деревня, нам до вас, как до Юпитера…

В его распоряжении находилась достаточно просторная комната в коммуналке, и вся она была заставлена и увешана различными музыкальными приспособлениями. Гитары, духовые, ударные — чего тут только не было! Еще и совсем диковинное что-то стояло, прислоненное к стене, — многострунное, с бесчисленными колками, похожее на лютню.