Неслышные шаги зла - Галина Владимировна Романова Страница 91

Все прошло как по маслу. Стоило полиции войти в квартиру, которую прихватили родственники Надежды Сергеевны, как ее двоюродная сестрица зарыдала в голос, без конца приговаривая:

— А я говорила тебе, шалава! Говорила, что нельзя так с живым человеком!..

Дочь бросилась к ней и принялась молотить кулаками по голове и орать:

— Заткнись, заткнись. Старая дура! Заткнись!

Пришлось развести их по комнатам. К слову, муж племянницы — оперный певец — выглядел совершенно ошеломленным.

— Что происходит, милая? Почему в нашем доме полиция?

— В вашем? — взвизгнула его молодая жена, залепив ему пощечину. — С каких это пор он ваш, уважаемый тенор? Что лично ты сделал для того, чтобы он стал нашим?

— Я… Я не знаю… — Мужчина, некрасивым жестом поддернув широкие треники, развел руками. — Я служу в театре. Подрабатываю. Содержу семью, и я…

— Господи, какой же идиот!

Племянница Сушилиной попятилась, задела ногами стул и обессиленно на него опустилась. За стеной громко рыдала ее мать. С ней сейчас находились один из сотрудников и Тройский. Ребенка не было видно. Либо в саду, либо в школе. Воробьев не знал точно, сколько ему лет.

— Вы готовы говорить? — обратился Володя к молодой женщине, сидевшей с прямой спиной, закрыв лицо ладонями.

— О чем? — уронила она руки на голые колени.

Племянница Сушилиной была в тонком трикотажном костюме — шорты и футболка. Каким-то чудом в квартире было очень тепло.

— О том, как вы намеренно устранили препятствие в лице вашей тети с целью завладеть ее квартирой. Вы признаёте это?

Она нервно дернула шеей и собралась уже возразить — он это понял. И поспешил добавить:

— Отпираться и врать не советую. У нас есть неопровержимые доказательства вашей вины. И несколько свидетелей. Ваше признание нам даже не нужно. Ваша вина практически доказана, — довольно мягко, без нажима, говорил Володя. — Собирайтесь…

— Куда? — не поняла она.

— Вам будет предъявлено обвинение, суд изберет меру пресечения. И…

— Что?! Суд?! Какой суд?! — завизжала она, резко вскакивая и выкидывая руку в сторону стены, за которой глухо рыдала ее мать. — Это все она! Это ее инициатива! Я вообще ничего не знала. Она… Старая дура! Захотела поживиться за счет сестры. Я уговаривала ее уехать. Вернуться домой. А она — Москва рядом. А там захолустье! Чего это Надьке одной в такой квартире под боком у столицы проживать! Это все она. Ее и арестовывайте! Я никуда не поеду…

Что было потом — вряд ли Тройскому будет под силу описать, если возьмется.

Мать выскочила из-за стены другой комнаты, забыв, что горько плакала минуту назад. Бросилась с криком к дочери, и они сошлись в такой рукопашной схватке, что их еле разняли.

— Ты, стерва, ты меня подначивала! И тесно тебе, и простора хочется! И бабка старая больная надоела! — надрывалась мать в упреках.

Смотреть на нее — растрепанную, взлохмаченную, с безумно вытаращенными глазами — было неприятно.

— Я?! — возмущенно мотала головой дочь. — Я хотела домой вернуться! И не раз говорила тебе об этом! А ты… Ты не хотела. Ты была против!

— А это не я! А твой тенор не хотел возвращаться. Его таланту там было тесно! Забыла?! Забыла, как он ныл и руки заламывал?!

Все затихли и уставились на бедного оперного певца. Тот стоял в широких заношенных до ветхости спортивных штанах, вжимаясь в стену, и плакал. И даже не пытался вытирать слезы.