Жизнь на грани фола - Александр Рыжов Страница 91

Все это вихрем пронеслось в голове Касаткина. Тренер с помощником выжидательно смотрели на него. Пауза затягивалась, Виктор Васильевич терял терпение, постукивал карандашом о столешницу.

— Ну? Чего молчишь?

Алексей пересилил себя и громко, раздельно проговорил:

— Спасибо за доверие. Я отказываюсь.

— Опять?! — вырвалось у Юрзина. — Почему?..

— По личным причинам.

Тренер положил карандаш поверх папки с надписью «Расписание тренировок» и произнес:

— Твое право. Но больше я тебя в свой клуб не приглашу никогда.

— Я понял. До свидания.

Касаткин шел по коридору, покачиваясь, как моряк после полугодового плавания. Уже на выходе, у вахты его догнал Юрзин с пухлым почтовым конвертом в руке.

— Держи. Виктор Васильевич попросил передать.

Алексей взял конверт, который не был заклеен. Внутри поскрипывали сторублевые купюры. Много, тысячи на две.

— Это мне? За что?

— Призовые. Ты же с нами два международных турнира выиграл.

Алексей сложил конверт пополам, засунул в карман.

— Прощай, — сказал ему Юрзин. И прибавил с сожалением: — Дурень ты, Касаткин. Ох, дурень!..

Воротясь на квартиру Довженко, Алексей застал хозяина с Анкой за азартным спором. Речь шла о какой-то строчке из ее новой композиции: Довженко считал, что она лишняя, а Анка настаивала, что в этой строчке — глубинный смысл всей песни.

Касаткин прошел на кухню. Во рту было сухо, слизистую саднило — будто наждачной бумаги наелся. Он достал из холодильника бидон с остатками вчерашнего пива, хлебнул. Пиво за сутки выдохлось, в нем не было никакого вкуса, кроме противной горечи.

Вошла Анка.

— Ну как? Что тебе сказали?

— Ничего. — Он вытер рукавом рот. — Пожелали удачи, поблагодарили. Дали денег. — Показал краешек конверта, торчавший из кармана. — Так что в Ленинград поедем как лорды.

— Кос… — замялась Анка. — Мне надо задержаться в Москве. Езжай один.

— В Москве? Ты вроде не собиралась…

— Сереге понравились мои песни. Он хочет организовать два или три квартирника. Для меня это очень важно…

Касаткин знал: все, что связано с творчеством, для нее действительно важно. В ленинградском андеграунде об Анке были наслышаны, она выступала и сольно, и вместе с Мигелем. Одобряли, хвалили, но всерьез не воспринимали. Почему-то считалось, что рок — исключительно мужское занятие. Но Москва — это другой мир, со своими законами. Здесь вполне может получиться то, что не получилось дома.

— Мне надо ехать. Я не могу задерживаться.

Он достал из конверта пятьсот рублей.

— Возьми. Ты тоже заработала.

— Не надо. Серега обещал заплатить по тридцатке за концерт.

— Возьми! Когда это еще будет… Пригодятся.

Она проводила его до Ленинградского вокзала. Расстались тепло, с поцелуем и объятиями, Анка сказала, что подъедет через неделю. Но пока «Красная стрела» отстукивала километр за километром, Касаткин не мог отделаться от навязчивых мыслей. Неправильно он поступил, что уехал, лучше было остаться с ней, побыть рядом. Но ему и правда надо срочно попасть домой, расставить все точки и акценты.

Сойдя с поезда, он вышел на площадь Восстания и из телефонной будки позвонил в Ледовый дворец профсоюзов, спросил, на месте ли Клочков. Дежурная ответила, что тренировка уже закончилась, но Николай Петрович еще не ушел. Касаткин взял частника на новом «Москвиче» (благо средства позволяли) и помчался на проспект Добролюбова.