Тетрадь князя Путятина - Елена Дорош Страница 91

— Так и есть. Надоело. Гербер стал позволять себе лишнее.

— В каком смысле?

— В отношении власти. То есть прямо заявлял, что большевики – дубины стоеросовые. Я думаю, он страдал от того, что ни к чему серьезному его не допускали.

— Почему?

— Потому, что из бывших, и потому, что стал пить, а значит, не мог держать язык за зубами. Он все силился доказать свою значимость, и да, пару раз намекал в разговоре, что сотворил нечто великое, но я принимал это за пьяную болтовню, не более. Выходит, зря?

— Чем Гербер занимался, когда его уволили?

— Лудильщиком устроился, но больше для виду. Работу прогуливал, да все равно там копейки платили.

— На что жил?

— Вернее сказать, на что пил. Не спрашивал, но думаю, у него были средства.

— Остатки прежней роскоши?

— Как ни странно, он сумел сохранить что-то из коллекции. Родители умерли еще до революции, поэтому общей для всех экспроприации ему каким-то чудом удалось избежать. Кроме того, он давно, еще при их жизни, жил один. Снимал комнатушки то там, то сям. Где живет сейчас, я не знаю даже приблизительно. Иногда он приходит ко мне. Просто так, как мне кажется. Всегда пьяный. Несет всякое. Иногда упоминает, что занят очень важным делом. Я не слушаю.

Рудницкий поднялся, чтобы достать из шкафчика над столом сахар, который прятал от мышей в жестяной банке.

— Вы упоминали обо мне в разговоре?

Рудницкий потер лоб, припоминая.

— Случайно, может быть. Но специально он не расспрашивал.

— Когда вы встречались в последний раз?

Анна говорила с ним языком допроса, но Рудницкий не обижался. Значит, произошло что-то серьезное, раз она так резка.

Ему хотелось спросить, но он предвидел, что в этот раз на откровенность рассчитывать не приходится.

Анна все задавала вопросы, и в какой-то момент, сдвинувшись с места, шагнула к столу. Скорее спонтанно, а не сознательно. Раздался выстрел, пуля разбила окно и врезалась в стену. Туда, где секунду назад находилась ее голова.

— Ложись! – крикнула она, бросаясь к Рудницкому и увлекая его за собой.

Аркадий Нестерович вскрикнул от боли, ударившись об угол кресла, и затих, прижимаясь к полу.

Стремительно поднявшись, Анна бросилась к двери как раз в тот миг, когда вторая пуля впилась в кромку стола. Со звоном посыпалась посуда, чайные брызги осыпали белую льняную скатерть – единственный признак уюта, который Рудницкий мог себе позволить.

Достав револьвер, Анна хотела выскочить наружу, но оказалось, что дверь заперта, и, выругавшись, она кинулась к другому окну.

— Кто это? – просипел Рудницкий, прикрывая голову.

— Догадайтесь! – крикнула Анна, распахивая окно и ныряя через подоконник, как в реку.

— Боже, – прошептал Аркадий Нестерович, ожидая третьего выстрела, но его не было, зато послышались крики и топот ног.

Его пролетарские соседи, вылетев из своих насиженных гнезд, спешили на место происшествия.

Первой поспела старуха Спиридоновна, и Аркадий Нестерович даже не успел удивиться, как худая, обтянутая мокрым нитяным чулком коленка соседки уперлась в подоконник, а руки вцепились в край.

— Куда? Не лезь! – крикнул Рудницкий.

— Чего? Не слышу! Сейчас, погоди, поближе подберусь!

И Спиридоновна, перебирая ногами и хватаясь по пути за все, что попадалось под руку, ловко забралась внутрь, упала на пол и по-пластунски поползла к нему. Рудницкий, глядя, как вихляется из стороны в сторону костлявый зад, потерял дар речи от ужаса. Сейчас грянет выстрел, и Спиридоновна ляжет рядом с простреленной глупой старушечьей головой.