Уж на красной сковородке - Валерий Шарапов Страница 92

— То есть погребение, друг хороший, мы сымитировать не можем, — хмыкнул Верест. — Плохого же ты мнения об организации, в которой работаешь.

Но Тимаков был, в принципе, прав. Нечто подобное приходило майору в голову, но не закрепилось. Другого способа у Зубова нет. В морг он не полезет — там повсюду комитетчики. А на церемонии можно слиться с толпой, приблизиться к гробу. Желающих проститься с товарищем Полозовым будет много. И не все они коллеги или родственники…

Хоронили видного ученого в два часа пополудни следующего дня. О причине смерти сообщали скупо: внезапная остановка сердца. Действительно, куда уж внезапнее… Гроб с телом, вопреки традициям, в квартире не выставляли. Перед погрузкой в автобус широкой публике также не демонстрировали. Крышку сняли лишь у раскопанной могилы, где и проходила процедура прощания. Проститься с Полозовым выразили желание не менее двухсот человек! Подъезжали и уезжали машины, подходили люди. Все протекало на уровне — венки, оркестр. Были люди из горкома партии, из горисполкома, из районного Совета народных депутатов. Прибыла целая делегация из Сибирского отделения Академии наук.

Седовласый представительный мужчина — видимо, директор института — негромким взволнованным голосом говорил прочувственную речь. Плакала супруга Иннокентия Родионовича. Жалась к матери бледная, как призрак, дочь. Страшную новость ей сообщили поздно, и она лишь два часа назад прибыла из аэропорта Толмачево.

Безутешную вдову поддерживал под локоть первый секретарь Советского райкома партии товарищ Ячменев. Невольно закрадывалась мысль: объяви народу, что товарищ Полозов работал на разведку капиталистической страны, много ли людей останется у могилы? Родным пришлось бы прозябать в одиночестве. Поступали правильно: вину товарища Полозова пока ничто не подтверждало.

Сотрудников Комитета на мероприятии было, мягко говоря, много. Они сливались с толпой, делали скорбные лица. Никому не приходило в голову спрашивать: «Кто вы, товарищ?» Иннокентия Родионовича знали многие. Имелся лишь весьма приблизительный портрет преступника. Ориентировались на комплекцию, рост. Подозрительных вели. Если граждане ни с кем не общались, отмечались у гроба и уходили, за ними тут же пристраивался хвост. За пределами кладбища выясняли личность. Работали тактично, людям не хамили, глаза не мозолили.

Усиливалось ощущение безнадежности. Кто сказал, что Зубов дурак? Зачем ему лезть прямо к гробу? Трудно представить, что в нем лежал кто-то другой. Чтобы близкие родственники, важные лица из городского руководства пошли на спектакль, предложенный КГБ? Маловероятно.

— Бесполезно, товарищ майор, — расстроенно шептал Тимаков. Парня снедали те же невеселые мысли. — Не пойдет он к могиле, не полный же дурак. Покрутится на галерке и свалит.

Оставался слабый шанс, что этого упыря схватят именно на галерке.

Погода портилась. Ветер подогнал облака, заморосил мелкий дождик. У раскопанной могилы ничего не менялось. Сменился лишь оратор, говорил взволнованно, с пронзительными нотками. Советская наука, без всякого сомнения, понесла тяжелую, невосполнимую утрату. Мать и дочь не замечали дождя. Остальные вроде тоже. Только некоторые вдруг начали беспокойно поводить плечами, кто-то украдкой посмотрел на часы.