Аккорды смерти в ля мажоре - Елена Бриолле Страница 93

— Да, я там был.

— Правда? Значит, вы видели, с каким вниманием в обществе относятся к гостям, как щепетильны в мелочах. Это эстеты, влюблённые в природу.

— Вы тоже?

— Я тоже теперь стал членом этого общества.

— Вы знаете, что деньги, которые они собирают, официально уходят на благотворительность, например в Общество инвалидов войны, а на самом деле деньги до Общества инвалидов войны не доходят…

— Они доходят до инвалидов войны, что вы! – рассмеялся Антуан Красс.

— По моим сведениям…

— Например, Общество новой волны поддерживает меня. – Красс снял перчатку со своей правой руки и показал её сыщику. На руке было только два пальца – большой и указательный. – Мне оторвало пальцы, когда я был в Африке.

— И оторванные пальцы сломали вашу жизнь?

— Да. Потому что в прошлой жизни я был не только графом, но и пианистом, а в Африку я ездил выступать перед нашими батальонами. Так я и стал инвалидом войны.

— Когда это случилось?

— Лет пятнадцать назад. Сейчас мне пятьдесят. Тогда моя карьера была на самом пике. Вы не можете себе представить, но пальцы для пианиста – это больше, чем вся рука. Я не мог играть, не мог жить прежней жизнью. До этой поездки я выступал в самых главных концертных залах Парижа. Меня приглашали давать концерты в музыкальных салонах и музыкальных обществах.

— И в отелях?

— Что – в отелях?

— Вы играли в молодости в музыкальных гостиных отелей? Например, в отеле «Лютеция»?

— В молодости все музыканты начинают с кафе и отелей. И я не исключение. Да, кажется, играл, но недолго.

— Вам предложили более выгодное место, и вы ушли из «Лютеции»?

— Не совсем, – сложил руки на груди Красс. – Тот отель считался очень престижным местом для выступлений. Туда на сезон брали только лучших из лучших, а у меня не было ещё большого опыта выступлений перед публикой. Я тушевался, скромничал, а этого сцена не любит. Они тогда на моё место взяли Крига.

— Фабио Крига? Но он же не музыкант, а импресарио. Я недавно видел его на концерте Аннабель Норин и в Белой гостиной. Вы с ним знакомы?

— Конечно, уже давно, – сжал губы Красс. – Сейчас он импресарио, а когда-то был прекрасным пианистом. Правда, взяли его не благодаря таланту, а благодаря протекции сына владельца отеля и блистательной певице, которая тогда выступала там с концертами.

— А потом что, у него тоже случилась травма руки?

— Нет, у него другие травмы. Душевные. Эх, если бы у меня были пальцы и его таланты, я бы никогда не изменил музыке. А он изменил. И всё ради денег. Я до сих пор удивляюсь, зачем он иногда к нам приходит. Конечно, он импресарио Аннабель, но у них совсем разные интересы и желания.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она настоящий талант и обладает удивительной, природной энергией, которая притягивает к себе людей. Она вода. Он по сравнению с ней камень.

Красс надел перчатку на изувеченную руку и поторопил слугу, чтобы подавали к столу.

— Простите, господин Красс, но, кажется, у меня больше нет возможности задерживаться и утомлять вас своими расспросами. Скажите, вы ведь были когда-то на приёме в белой гостиной. Этот особняк принадлежит Клеменции Соледад Ривьере? Вы встречались с хозяйкой? Какое мнение у вас о ней сложилось?

Красс покачал головой и встал:

— Вы правы, уже слишком поздно пить кофе. У меня тоже дела.