Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 96

Немного позже, перечитав написанное, он с удивлением обнаружил, что их содержание во многом совпадает с тем, о чем совсем недавно говорила Нина: все самое хорошее, что было в жизни, произошло в детстве. Если верить стихам, только там, в детстве, если любили, то до гробовой доски, если страдали, то до незаживающих душевных ран, а если целовались, то отдавались друг другу так, как иным страстным любовникам не снилось даже в самых эротических снах.

На восьмой день Романов иссяк. Поняв, что не в состоянии выдавить из себя ни строчки, ни звука, ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть Нину – ту, которая вдохновила на написание новых стихов. Он сунул черновики в карман пиджака, быстро оделся и выбежал на улицу.

Нину он нашел там, где они расстались в последний раз, – у подъезда невысокого двухэтажного дома с облупленным желтым фасадом и остроконечной крышей. Пообещав больше не приставать, рук не распускать и вообще вести себя как пятнадцатилетний пай-мальчик, которому невдомек, что женская грудь существует не только для того, чтобы кормить младенцев, посадил ее в «Нексию» и повез куда глаза глядят.

— Далеко едем? – накидывая ремень безопасности, спросила Нина.

Романов беззаботно пожал плечами:

— Не знаю.

— Как это – не знаешь?

— Так вот. Не знаю. Просто еду, и все… Хорошо!

Нина задумалась. Проводив взглядом промелькнувший мимо рекламный щит с приглашением посмотреть последний фильм о Гарри Поттере, предложила сходить в кино.

— Тогда уж лучше в театр, – поморщился Романов. – Там хоть попкорном не хрустят.

— Давай в театр, – согласилась Нина. – Мне все равно. Главное, чтоб скучно не было.

Пообещав, что скучно ей в любом случае не будет, он на первом перекрестке повернул налево и, нажав на педаль акселератора, погнал машину в сторону Русского драматического театра.

Романов не понимал Чехова. Его слух коробили монологи, иногда слишком затянутые, иногда просто-напросто корявые. Выводила из себя неторопливая манера изложения. Раздражали герои – все как один бездеятельные, безынициативные, из пьесы в пьесу ноющие о том, что и живут-то они, бедные, не так и не там, и веры-то у них ни во что не осталось, и делать-то им нечего, кроме как удавиться или уступить дорогу новым людям. Но проходил день после спектакля, и Романов с удивлением замечал, что в мыслях своих он то и дело возвращался на сцену театра. Смотрел в своем воображении то, что видел вчера, слушал то, что слышал до этого не один раз, и медленно, не сразу, не вдруг, начинал, сам того не желая, сочувствовать им – людям, которые достойны сочувствия разве что из одного христианского человеколюбия. Вволю посочувствовав чеховским героям, а еще более самому себе – такому деятельному и инициативному, – вынужден был признать, что ничего-то в драматургии не понимает. И с невеселой мыслью о том, что драматурга из него, увы, не получится, навсегда оставил попытки постигнуть Чехова умом своим.

В театре давали «Чайку». Постановщик буквально воспринял подзаголовок пьесы – комедия – и каждой сценой старался рассмешить зрителей. Иногда это получалось, чаще нет, но субпассионарные герои даже в комедии оставались такими, какими были в других драматических постановках, – все так же ныли, жаловались на жизнь и, несмотря на внешнюю веселость действия, по-прежнему вызывали у Романова слезливое сочувствие.