Тайники партизанских троп - Юрий Мартыненко Страница 97

«И что, Коля, и? – обращался невольно сам к себе Мальков, продолжая рассуждать дальше. – И вот этот человек оказался в это время, в этом месте… Кто же он?»

* * *

Тюнин одновременно и опасался, и испытывал жгучий интерес распотрошить хотя бы один маленький золотой прииск, чтобы явиться за кордон к японцам не с пустыми руками. В то же время он прекрасно понимал, что япошкам безразличен твой кошелёк. Им твоего барахла не надо, им нужна от тебя какая-то польза. Вот если бы ты громыхнул на железной дороге советский состав с военным грузом под откос или рванул железнодорожный мост, тогда бы дело другое, тогда бы, может быть, япошки посмотрели на тебя с интересом.

Вообще, японцы – трудная нация, с точки зрения общения. Марку Тюнину доводилось с ними пересекаться раньше. Странные люди. Вроде не спорят с тобой, большей частью молчат, внимательно слушая и не выражая абсолютно никаких эмоций. И вроде даже соглашаются, потому что не спорят и редко прибегают к категорическому отрицанию нет, но в итоге всё равно сделают по-своему. Правильно про японцев говорят, что у них молчаливый человек имеет больше шансов добиться успехов в делах, чем красноречивый.

Николай продолжал думать о том, что их может ожидать впереди. Ему следует опираться только на четверых. Это Очкарик, Анекдотчик, Шпала и Бедолага, у которого, к счастью, начала постепенно заживать рана.

— Мне бы только день простоять да ночь продержаться, – неожиданно произнёс Бедолага, осматривая изуродованную кисть руки.

— Аркадия Гайдара читал? – удивился Очкарик.

— Было дело, – тихо произнёс Бедолага, продолжая осматривать ещё не зажившую руку.

«Ишь ты, Мальчиш-Кибальчиш нашёлся», – подумал с иронией Очкарик.

Николай молча наблюдал со стороны. Его тронул за плечо Анекдотчик.

— Что?

— Дело есть, отойдём.

Николай поднялся с гнилой колоды, отошли в сторонку, за кусты.

Выяснилось, что Тюнин поручил Анекдотчику присмотреть за Мальковым.

… – Бывших чекистов не бывает! Понял?! Если нет, то усвой раз и навсегда.

— Марк Захарович, так ведь он сам сильно пострадавший от советской власти. Сожрали его, скорее всего, за его же добросовестную службу.

— Вот именно. Это мне и не нравится. Чую, что-то вынюхивает.

— А я бы так не сказал.

— Кто тебя спрашивает?!

— Ну, Марк Захарович, мы теперь, кажется, на равных.

— И что?

— Глотку рвать бы не надо. Что вы на меня кричите? Здесь ведь не лагерь.

— Ладно. Сорвался. Нервы, – смягчился вдруг Тюнин, мысленно же кипя и скрежеща зубами.

— Присмотрю. Если что замечу, доложу вам, – согласился Анекдотчик.

— Вот так бы сразу.

Такой разговор состоялся между ними вечером, а утром обнаружилось, что пахан сбежал.

— Всё-таки дал дёру, ну, не сучара ли? – громко, чтобы слышали все, ругался Тюнин, шагая взад-вперёд на поляне. Он то заглядывал куда-то за дерево одно, другое, будто надеясь там увидеть притаившегося в кустах пахана.

— Бесполезно впустую силы тратить, Марк Захарович, – пытался вразумить Тюнина кто-то из зэков. – Мы пахану никогда не доверяли. Понтов много, а на деле пшик оказался.

— Это да, это да! – соглашался Тюнин, зло вращая глазами и сплевывая поминутно под ноги. – Я согласен, что дерьмовое нутро у этого пахана, и кто только его в ранг смотрящего возвёл?

Никто Тюнину не ответил. Зэки, понуро потупившись, молчали. Все ждали хоть какой-то команды, каких-то вдохновляющих слов к дальнейшему действию. Шёл десятый день, как они покинули лагерь. Всех зэков постепенно всё сильнее охватывала растерянность и накатывал обыкновенный человеческий страх. Эйфория свободы и чувства вольного воздуха начинала испаряться. Хотелось жрать, хотелось тепла, самое главное, всем хотелось определённости, а её не было. В головах этой разношёрстной толпы начинались разброд и шатания. Каждый теперь думал только о том, как оторваться от той действительности, в которой они оказались. От лагеря они оторвались десять суток тому назад, но оказалось, что этого мало. Этого ничтожно мало для того, о чём они мечтали в начале побега…