Наследство художника - Марина Серова Страница 99

Я увеличила давление, но не резко, а плавно, боясь сломать хрупкий механизм, если он там был. Раздался тихий, почти неслышный щелчок, похожий на звук, который издает замок-молния на дорогой сумке. И тогда часть рамы, небольшая секция размером с ладонь, оформленная как один из завитков лозы, почти незаметно отъехала вперед, открывая узкое темное отверстие, уходящее вглубь рамы.

— Нашли, — констатировала я, и в голосе моем прозвучало удовлетворение.

В воздухе повисла напряженная тишина. Все присутствующие, включая полицейских, замерли, затаив дыхание. Даже Виктор перестал дышать, его глаза были прикованы к маленькой темной щели в раме.

Я убрала нож и снова обратилась к пальцам. Теперь нужно было извлечь содержимое, не повредив его. Я аккуратно просунула указательный и средний пальцы в проем. Глубина была солидной — вся рама, видимо, была полой в этом месте. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое, цилиндрическое, завернутое в плотный, слегка шершавый материал.

Я медленно, бережно, как хирург, извлекающий пулю, начала вытягивать находку. Сначала показался край — плотно свернутый рулон, перевязанный выцветшей, но прочной шелковой лентой. Он вышел весь — длиной примерно с мою ладонь и в два пальца толщиной.

Я положила свою находку на плоскую поверхность ящика. Все присутствующие рядом невольно сделали шаг вперед, чтобы рассмотреть. Я развязала шелковую ленту — узел поддался легко, будто его завязывали, чтобы однажды легко развязать. Затем я начала разворачивать рулон. Материал оказался не бумагой, а именно пергаментом — плотным, упругим, испещренным аккуратными, каллиграфическими строчками выцветших черных чернил.

— Вот оно, — тихо сказала я, давая документу полностью развернуться на импровизированном столе. — Подлинное завещание Эмиля Кастальского.

Документ лежал перед нами — пожелтевший, но прекрасно сохранившийся. Заголовок был выведен солидным, уверенным почерком: «Последняя воля и завет». Видны были подпись Кастальского и печать нотариуса. Это был не просто клочок бумаги — это была история, боль, искупление и надежда, уместившиеся на одном листе пергамента.

Адвокат, надев белые перчатки, которые он тут же достал из кейса, принял пергамент.

— Совершенно верно, — кивнул он. — Офицер, прошу зафиксировать в протоколе: документ извлечен из тайника в раме картины, известной как «Картина Смерти», в присутствии представителей правоохранительных органов и адвокатской коллегии.

Старший офицер кивнул и что-то записал в блокнот.

— Все по закону, — коротко бросил он.

В этот момент я почувствовала легкую вибрацию в кармане. Достала телефон. Сообщение от Кири: «Статус?»

Я набрала ответ, отойдя на пару шагов в сторону: «Твой таймер сработал лучше, чем швейцарские часы. Виктор взят с картиной в руках, адвокаты на месте. Гений».

Эта короткая переписка с Кирей была кульминацией всего нашего сотрудничества. Его цифровая точность, его способность организовать все — от слежки до вызова адвокатов в нужную секунду — стали тем фундаментом, на котором держалась вся эта авантюра. Пока я работала здесь, в пыли и хаосе, он создавал безупречную юридическую и оперативную сеть там, в цифровом пространстве. Его гениальность была не в ярких жестах, а в этой абсолютной, почти машинной надежности. Он был тем самым метрономом, который отбивал ритм нашей операции, и сейчас, когда все завершилось, я испытывала не просто благодарность, а глубокое профессиональное уважение. В нашем деле такие люди, как Киря, ценнее любого бойца.