Тайники партизанских троп - Юрий Мартыненко Страница 99

Мальков знал о том, что в середине тридцатых с изменением военной доктрины Советского Союза возникла новая концепция Красной армии: «Бить врага на его территории!» И поэтому все схроны, заложенные ранее, были ликвидированы. Имущество разобрано, укрытия разрушены.

* * *

— Что?! – Тюнин задохнулся от ярости. – Да тебя, сволота недорубленная, самого впору в этой яме закопать! Так ведь?! – обратился он с багровым от злости лицом к обступившим его зэкам. Те, к его удивлению, безропотно стояли молча, почти не реагируя на происходящее. Было понятно, что страшная усталость – и физическая, и моральная – парализовала и тело, и дух. Для большинства становилось ясно одно, что побег из лагеря обернулся, как ни крути, большой ошибкой. Скорее всего, уже непоправимой, и что теперь делать, как исправить эту ошибку, никто из этих измождённых, голодных оборванцев не знал и не ведал…

…Бедолага вернулся к своему костру, у которого на колодине примостились в ожидании, когда закипит вода в котелке, Очкарик, Анекдотчик, Шпала. Николай Мальков стоял рядом. Все молчали.

— Всё, последняя горсть крупы, – доложил с тоской в голосе Очкарик, помешивая в котелке алюминиевой ложкой. – И сухари последние. А кто-то обещал нас накормить, да? – Кашевар кивнул всем на Бедолагу. Тот, опустив голову, глядел на прогорающие головёшки в костре.

«Мальчиш-Кибальчиш оказался Плохишом», – подумал Очкарик, стараясь больше не смотреть в его сторону.

Улучив подходящий момент, Николай не мог удержаться, чтобы не поговорить с Бедолагой.

— И что сподвигло вспомнить о схроне и доложить Тюнину?

— Чего сделать? – не понял тот слова «сподвигло».

— Что, говорю, заставило вспомнить о схроне? Ведь расписку давал о неразглашении военной тайны?

— Не давал, но командир припугнул, что если язык распустим, то всем несдобровать.

— Много вас было?

— Взвод.

— Командир взвода, значит?

— Да. Мы и копали укрытие для склада и разгружали.

— Что там было-то, если не секрет?

— Какой же теперь секрет? – хмуро ухмыльнулся Бедолага.

— И то верно.

— Много чего было. Консервы в основном.

— А оружие?

— Может, тоже.

— Почему, может?

— Я в ящики не заглядывал. В них, поди, и оружие, и боеприпасы.

— Думаешь, что всё это добро там и лежит до сих пор?

— Куда оно денется? Нам сказали, что будет храниться, покуда не пригодится.

— Для чего?

— Про то командиры толком не объяснили.

— Я толком и не помню, вроде сказали, что это стратегический запас на случай войны. Не помню. Столько времени прошло.

— В каком году закладывали?

— В двадцать девятом. Как раз два года прошло, как на вооружение поступили пулемёты Дегтярёва.

— А говоришь, что не знаешь, какое оружие в ящиках было.

— Не знаю. С пулемётом были на стрельбищах.

— Стрелял с него?

— Не довелось. Только видел со стороны. У меня на вооружении трёхлинейка была.

Николай понял, что Бедолага разговорился сам по себе. У человека возникла потребность выговориться. Дальше задавать вопросы стало неловко, это ведь не допрос, но Бедолага стал рассказывать о том, как угодил под статью. Её он не запомнил, единственно, что отметил, якобы за подготовку военного переворота. Служил в стрелковом полку, когда начались чистки после ареста Якира. Сначала служил в Забайкалье, потом часть перевели в Западный округ к Якиру. У Малькова промелькнула мысль, что, может быть, этот человек угодил под зачистку, чтобы совершенно засекретить местонахождение схронов? Но это совсем уже чертовщина получается! Николай выгнал эту мысль из головы. Что стало с другими сослуживцами, Бедолаге не ведомо. Он остался на сверхсрочную, а товарищи со взвода разъехались по домам. Кто куда, страна ведь большая. Как после корил себя за эту сверхсрочную, кусая локти, одному только ему самому известно…