Ловелас. Том 4 - Илья Взоров Страница 28

— Спасибо.

— Их и так бы не было, между прочим. У нас тут на блоке всё ровно, шериф нас не трогает, мы шерифа не трогаем, заключённые сидят, охрана охраняет, никто никого не режет. Скучно даже. — Он чуть усмехнулся. — Но если вы — от Рокко, то всё ровно превратится в очень ровно. Если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

— Так. Если вам что-нибудь будет нужно. — Он начал загибать пальцы, толстые, в тёмных волосках. — Виски, карты, травка мексиканская…

Я, признаться, сидел и про себя посмеивался. Это, ребятки, был не тюремный режим. Это было гостиничное обслуживание. «Прямо в номер». Только вместо консьержа в галстуке — лысый капо в майке.

Я кивнул:

— Спасибо, мистер Джанко. Пока — ничего особенного не нужно. Кроме одной вещи.

— Какой?

— Пишущая машинка. Любая. «Ремингтон», «Ундервуд», «Смит-Корона» — без разницы. Лента запасная, бумага — пачку, копирка. В офисе, когда ваш человек будет заходить, по чеку оплатят.

— Хорошо. Завтра — будет вам машинка.

Джанко еще раз разлил. Мы чокнулись.

— Чирс, мистер Миллер.

— Будем здоровы, мистер Джанко.

Виски пошёл по горлу второй раз, и я подумал: ну вот, кажется, я в этом доме официально прописан.

* * *

Жизнь моя в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес выстроилась в распорядок ровно за двое суток. И, надо сказать, в этом распорядке было что-то почти санаторное.

Подъём — в шесть. Из коридора грохочет железная палка о решётки, по очереди, дверь за дверью, словно дворник в Сочи стучит метлой по перилам, чтобы перебудить весь курорт. Через пять минут — отпирают замки, всех выгоняют в коридор, мы стоим вдоль стены руки за спину, и Хендрикс с напарником считают по головам, сверяясь со своими списками на планшетках. Рядом идут trusty — так называют особо доверенных заключенных, «вставших на путь исправления». Да, в американской тюрьме тоже есть «секция дисциплины и порядка». И «красноголовых» тоже ненавидят все порядочные заключенные. Trusty помогают считать заключенных, конвоировать их по каким-то делам внутри тюрьмы, ну и в целом они тут служат на посылках. Взамен имея какие-то преференции в передачах, свиданках…

На счёт уходит минут пятнадцать. Возвращаемся в камеры. Хэнк сразу же скидывает форменную рубашку и говорит коротко: «Размялись».

Тренируемся прямо в проходе между нарами и столом — три шага в одну сторону, три в другую. Места хватает, если двигаться по диагонали и не делать высоких махов. Хэнк начинает с растяжки — садится в продольный шпагат на бетонном полу, как балерина у станка. Я же заслужив несколько комплиментов моей форме, начинаю со «складок», «бабочек» и прочих садистских упражнений.

Хэнк ставит мне базу. Он, как выясняется на третьей тренировке, учился на Окинаве у мастера по имени Тёдзюн — это, объясняет он, школа Годзю-рю, «жёсткая-мягкая». Жёсткие глубокие стойки, низкий центр тяжести, короткие резкие удары на близкой дистанции, много дыхательных упражнений с напряжением живота, специфический клич — «ки-ай!» — на каждый сильный удар. Не та красивая летающая каратэшка из будущих фильмов с Чаком Норрисом, а приземистая, плотная, рабочая. «Годзю-рю — для драки в проулке, — говорит Хэнк. — Шотокан — для зала и для зрителей. Мы с тобой делаем Годзю.»

Мне это подходит — короткая внезапная схватка с нападавшим на средней дистанции, разорвать, достать револьвер. И дальше по пословице — Бог создал людей разными, полковник Кольт их уровнял.