Ловелас. Том 4 - Илья Взоров Страница 38

Я долго молчал.

И — без всякой иронии, без расчёта, без всего — у меня внутри теплом разлилось что-то такое, что я давно не чувствовал. Простая мужская благодарность женщине, которая в моём случае, рискуя своим контрактом за пять миллионов в год, лезет за меня в драку. Молча. Не оповещая. Не торгуясь.

— Эх, какая же она красавица, — сказал я тихо.

Эстер посмотрела на меня внимательно. Без обиды. С каким-то новым, более сложным выражением.

— Такая красавица и такой талант, — продолжил я уже спокойнее, — без работы не останется ни одного дня. Даже если «Фокс» сейчас её и разорвёт — её через сорок восемь часов подберёт «Эм-Джи-Эм», или «Парамаунт», или Хьюз в «Эр-Кей-О». У актрис её уровня контракты разрываются только в одну сторону — в сторону десятипроцентного повышения гонорара.

— Я знаю.

— Передай ей при случае, что я очень благодарен. И что я этого, как уже как-то ей писал, не забываю.

— Передам.

Между нами повисла пауза — долгая, не неловкая.

— Кит. — Эстер вдруг чуть подалась к перегородке. — Если ты когда-нибудь… когда-нибудь будешь в Вашингтоне… по делам, по любому поводу… я бы очень была рада тебя увидеть.

Я улыбнулся.

— Эстер. Я обязательно заеду.

— Правда?

— Правда.

Она кивнула, опустила глаза, потом снова подняла. Глаза у неё были серые, чуть с прозеленью, и в них сейчас стояло то выражение, которое журналисты прячут особенно тщательно. Личное.

— Тогда — позвони, когда соберёшься. Я встречу.

— Позвоню.

Охранник за моей спиной негромко кашлянул — оставалось пять минут. Мы оба это услышали. Эстер потянулась за перчатками. Стала надевать их, медленно, по пальчику.

А я, провожая её взглядом — как сидит, как держит спину, как застёгивает на запястье часовой ремешок, как тянется за сумочкой, — внутри у себя уже двигал фишки по политической карте.

Если — а это, кажется, уже не «если», а «когда» — мне предстоит война с Хёрстом, то воевать с ним надо там, где он реально имеет власть.Не в Лос-Анджелесе и не в Нью-Йорке. Воевать надо в Вашингтоне. Там его враги, там его друзья, там его сенаторы, там его подкуплённые конгрессмены, и там — что важно — его рычаги на федеральный почтовый закон, на ФБР, на администрацию Эйзенхауэра. Если я хочу не отбиваться, а наступать — мне нужно туда. Самому. С журналистом из «Вашингтон Пост», у которого есть лично обиженная на отца дочь и личный мотив помочь.

Эстер встала. Чуть наклонилась к перегородке.

— Береги себя, Кит.

— И ты, Эстер.

Она развернулась, кивнула моим соседкам по столикам — теперь уже с короткой человеческой улыбкой, — и пошла к выходу. Каблуки её щёлкали по бетону. Все провожали её взглядом до двери.

Меня увели обратно в камеру.

Хэнк лежал на верхней койке, крутил чётки.

— Ну? — спросил он, не отрываясь от потолка. — Что за очередная принцесса приходила?

— Принцесса, Хэнк, — сказал я, садясь на нижнюю и закидывая руки за голову. — Только её папа — людоед. И мне с этим людоедом скоро в Вашингтоне разговаривать.

— О-о-о, — сказал Хэнк уважительно. — Тогда тебе и в самом деле скорее на волю надо. Идем заниматься? Я договорился насчет внутреннего двора, в прогулочной секции.

* * *

Внутренний двор для прогулок в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес представлял из себя прямоугольник под открытым небом, метров двадцать на десять, обнесённый по периметру высокой сеткой-рабицей, поверх сетки — три ряда колючей проволоки, в углу — будка для дежурного. Не совсем понятно зачем, если и так со всех сторон здание тюрьмы, но видимо, так положено.