Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 100

Она подняла глаза на хозяйку. В них было столько детской, бабьей беспомощности и страха за любимого, что у Марины болезненно сжалось сердце.

— Свари мне… того, твоего. Горького. Может, хоть на миг сердце отпустит. А то дышать тяжко.

Марина кивнула.

Она не стала тянуться к банке с желудями («Боярский микс»). Для этой женщины, чьим именем она вчера прикрывалась перед персом как щитом, Марина достала зерно. Настоящее.

Джезва — новая, медная, выкованная Игнатом — глухо звякнула, погружаясь в горячий песок.

Марина варила молча. Сосредоточенно.

Это было её маленькое искупление.

Она не могла вернуть Евдокии мужа прямо сейчас. Она не могла признаться в своей лжи и в том, что привязала к поясу Глеба свой «компас». Но она могла сварить ей лучшую чашку кофе в этом столетии.

Три подъема пены. Густой, плотной, с тигровыми прожилками.

Аромат поплыл по избе мощной волной — запах шоколада, дыма и южного солнца, вытесняя запах сырости, лука и тоски.

Марина поставила глиняную чашку перед гостьей.

— Пейте. Это… особый. Лекарский.

Евдокия вдохнула пар. Её ноздри затрепетали.

— Господи… — выдохнула она. — Как пахнет… Иначе, чем вчера. Пряностями. И землей далекой. Глеб такие запахи привозил в ларце, когда с юга вернулся. Гвоздика, перец… Они же на вес золота. Откуда у тебя такое богатство, Марина?

— Осталось немного, — уклончиво ответила Марина, опуская глаза. — Берегла для случая, когда душе помощь нужна.

Евдокия сделала глоток. Медленно, с опаской, будто принимала причастие.

Горечьнастоящего кофе её удивила, но специи и сахар смягчили удар. А главное — тепло. Оно разлилось по жилам мгновенно, толкнуло застывшую кровь.

Щеки её чуть порозовели.

— Сильный вкус, — призналась она. — Не сбитень, не взвар. Темный, как ночь перед рассветом. Но… словно живой воды испила. Ясность в голове появилась.

Она посмотрела на Марину с благодарностью, но в этой благодарности сквозила и тревога.

— Ты добрая, Марина. И зелья твои… сильные. И город тебя принял, и люди к тебе тянутся…

Марина напряглась. Интонация изменилась. Куда она клонит?

— … Но вот что меня печалит, голубушка. Живешь ты у нас уже почитай месяц. Торг ведешь, с людьми знаешься. А в храме Божьем я тебя ни разу не видела.

Удар под дых.

Марина отвела взгляд, начав суетливо переставлять и без того чистые кружки.

— Так… работы много, Евдокия Андреевна. Сами видите — становление дела. От зари до зари кручусь, ног не чую. Бог, он ведь труд любит…

— Работа не волк, — мягко, но настойчиво перебила Евдокия. Голос её стал твердым, как у настоящей боярыни. — А душа — она ухода требует. Без молитвы всякое дело — тлен. Ты ведь крещеная?

Вопрос прозвучал как проверка документов на блокпосту.

— Крещеная, — твердо ответила Марина (касаясь пальцами крестика под платьем — это была правда, хоть и из другого века).

— Вот и славно.

Евдокия отставила пустую чашку.

— Завтра воскресенье. Большая служба будет в соборе. Отец Варфоломей, духовник мой, спрашивал о тебе третьего дня. Говорит: «Что за вдова новая? Крест на вывеске нарисовала, „лекарней“ назвалась, а порог храма не переступает. Не гордыня ли это? Или, упаси Господь, ересь латинская?»

Марина похолодела.

Попасть под подозрение церкви в XV веке — это конец. Это не просто штраф, это бойкот всего города, а то и дознание.