Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 103

«Глеб… — мысленно прошептала она, закрывая глаза. — Я не имею права просить за тебя перед этим алтарем. У тебя есть заступница посильнее, законная. Но… ты там держись. Не лезь на рожон. Ты нам нужен. Ты мне нужен. Возвращайся, черт бы тебя побрал. Живым».

Служба шла к концу.

Марина поднялась с колен, отряхивая подол. Ноги затекли.

Евдокия вытирала лицо платком. Она выглядела просветленной, словно слезы смыли часть тяжести с души.

Марина подняла глаза. Случайно.

И встретилась взглядом с мужчиной, стоявшим на правой, мужской половине, у самой солеи, где стояла знать.

Он не молился.

Он был одет в богатый кафтан, но лицо его было серым, неприметным, с острым, подвижным носом и цепкими глазами. В руках он держал посох, но опирался на него не как старик, а как человек, готовый к прыжку.

Это был Дьяк. Тот самый Феофан, у которого она купила паспорт. Глава городской канцелярии. Серый кардинал при Воеводе.

Он смотрел прямо на Марину.

Не на Евдокию. На неё.

Он прищурился, словно изучая диковинное насекомое под стеклом. В его взгляде не было осуждения. Был холодный, профессиональный интерес. И, кажется, тень усмешки.

Он заметил, как она крестилась? Заметил, что она не знает слов? Или он знает про её «бизнес» и про «перса» больше, чем кажется?

Марина поспешно опустила глаза в пол.

Но затылком почувствовала: на неё поставили метку.

«Тебя посчитали, Марина, — пронеслось в голове. — Церковь — это не только молитва. Это место, где власть видит всех. И Феофан теперь не спустит с тебя глаз».

Они вышли на крыльцо храма, и мир, до этого запертый в душном, ладанном полумраке, внезапно взорвался ослепительной белизной.

Марина зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Февральское солнце, набравшее силу к полудню, немилосердно било в глаза, отражаясь от девственно-чистых сугробов. Воздух, после тяжелого церковного духа, казался жидким льдом — он обжигал легкие, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

— Гляди, Марина, — тихо сказала Евдокия, поправляя на плече дорогую меховую опушку. — Красота-то Божья.

Марина открыла глаза и замерла. Перед ней развернулась панорама, достойная кисти великого мастера, — монументальная и суровая.

Белокаменный собор, увенчанный пятью мощными шлемовидными куполами, возвышался над городом, словно скала. Его стены, ослепительно белые на фоне пронзительно-синего неба, казались вырезанными из огромного куска сахара. По куполам, едва тронутым инеем, медленно сползали золотые блики.

Вокруг собора, на площади, кипела жизнь. Сотни людей в пестрых одеждах— от серых крестьянских овчин до ярких купеческих кафтанов — рассыпались по снегу, словно горох. Слышалось ржание коней, скрип полозьев и хруст снега под тысячами ног. Над площадью плыл звон — не тот торжественный, благовестный, что созывал на службу, а праздничный, переливчатый трезвон малой звонницы.

Марина посмотрела вниз, на город, раскинувшийся у подножия холма. Дым из сотен труб поднимался в небо вертикальными прозрачными нитями. С этой высоты всё казалось маленьким, игрушечным: и её кофейня на въезде, и тесные улочки, и замерзшая река, опоясывающая город серебряным обручем.

Это был её город. Враждебный, непонятный, пахнущий дымом и навозом, но теперь — единственный.

— Поедем, Марина, — Евдокия коснулась её локтя. — Пора. Скоро заговенье, дел в тереме невпроворот.