Латтанский трон - Екатерина Парканская Страница 117

Стены все также были расписаны сценами побед и триумфов. Но в этой тишине все казалось мертвым. Никто не произносил ни слова. Лишь гулкие шаги наших стражей эхом разносились по сводчатым галереям.

Нас затолкали в покои, предназначенные для наложниц, но не использовавшиеся предыдущим правителем по назначению.

Заброшенное, но богато обставленное помещение. Стены украшали остатки фресок: на одной угадывались женские фигуры, на другой – цветы лотоса. Окна находились высоко, почти под потолком, больше похожие на бойницы. Воздух был полон пыли. На полу – подушки из вытертой ткани и старые циновки. Здесь когда-то давно любовницам царя приносили благовония и фрукты. Нас же бросили тут как пленников.

Стражи один за другим начали быстро выходить из покоев, но прежде, чем они закрыли дверь, я крикнула:

— Дайте мне поговорить с матерью!

Они сделали вид, что не услышали.

Но один из них все же остановился в проеме. Высокий масерец с выдающимися скулами, острым носом, гладко выбритым лицом и кожей цвета полированной бронзы. На его немесе[45] красовался золотой скарабей. Такой я видела на вадже в роковое утро в Институте.

Его челюсть ходила ходуном, как будто он еле сдерживал себя. И все же он посмотрел на меня так пристально, словно пытался что-то передать взглядом.

— Не время для разговоров. Делайте что велят, – резко бросил он.

Но я уловила другое. Что-то было в этом взгляде. Предупреждение? Угроза? Или?..

Он все еще смотрел на меня, когда дверь наконец захлопнулась.

Когда скрежет засова стих, в комнате воцарилась полутьма и странный затхлый покой. Свет из узких окон почти не достигал пола. Только бледные полосы резали воздух, запыленные и тягучие. Мы сидели в полумраке, лишенные не только свободы, но и самого ощущения времени.

Хенса молча села на подушку и прикрыла глаза. Ее губы беззвучно шевелились – она молилась, и я слышала знакомые фразы: она обращалась к Амону.

Я сидела рядом, но не могла сосредоточиться ни на своих мыслях, ни на дыхании. Все тело болело от дороги и от пут. Запястья горели, позвоночник ныл. Но даже физическая боль не могла затмить внутреннее смятение.

Хафра же не собирался сидеть без дела. Он поднялся спустя пару минут после того, как засов щелкнул, и заходил по комнате, как лев в клетке. Его глаза метались, и он закусил губу от напряжения. От этого он стал выглядеть моложе, чем был на самом деле.

— Помогите мне, – прошептал он, наклонившись к нам. – Нужно найти что-то острое. Хоть камень, хоть обломок амфоры. Я не думаю, что за дверью их больше двух. Даже если трое или четверо – мы справимся.

Я молчала.

Хенса медленно подняла голову и прекратила молиться. В ее взгляде скользнула тень тревоги.

— Нет, – сказала я. Четко. Холодно.

Хафра уставился на меня ошеломленно, как будто я ударила его.

— Нет?

Я кивнула.

Он не мог поверить. Он наклонился ближе и присел у моих ног. Его голос понизился, стал сиплым, будто его физически ранил мой ответ:

— Наура, мы не можем ждать. Мы не знаем, куда нас отведут потом. Твоя мать… она ведь не помилует нас. Ты же сама…

Я не дала ему закончить.

— Ты видел, как стражник смотрел на меня?

Хафра презрительно фыркнул, откидываясь назад.

— Ты серьезно? Ты веришь в помощь тех, кто связал тебе руки и бросил во тьму? Он всего лишь пес на цепи, и его цепь – в руках твоей матери.