Берсерка - Наталья Петренко Страница 12

— Не связывался бы ты с ней, – посоветовал Эгиль, неодобрительно глядя на сына из-под седеющих бровей. – Зачем на рожон лезть?

Торгрим умывал разбитое лицо морской водой. Щипало крепко, он задерживал дыхание. Один зуб скололся в том месте, куда пришелся удар окованного железом щита.

— Что ж теперь, – невнятно проговорил парень, осторожно ощупывая губу, – с ней и не драться, если берсерка? Сразу убегать?

— Сражаться ты выучился, Торгрим, себя оборонить сможешь. Хочешь учиться еще – учись, я не препятствую. Только куда еще дальше? Или ты в викинги податься решил? Ремесло я тебе зря передаю? – Кузнец зашелся тяжелым кашлем.

— Не зря. – Торгрим выпрямился. – Только… если нападут? Такие, как Торвейг?

— Таких, как Торвейг, может, больше и нет в мире.

— Все равно, – упрямо мотнул головой Торгрим. – Я не побегу. А ты, отец?

— Я тоже, – усмехнулся старый кузнец. – С моей ногой далеко не убежишь.

И вздохнул. Вырос сын, еще выше его будет. Мальчишка еще, пятнадцать лет, но плечи широкие, руки бугрятся мышцами от работы тяжелым молотом. Что ему те мечи?

Торгрим и правда заметно возмужал, уже догнал ростом близнецов Рагнарссонов, даром что те старше. А вот Эгиль стал сдавать. По утрам у кузнеца, случалось, немело все тело. Прежняя сила будто уходила из рук – пальцы не слушались, и хватка слабела. А ведь бывало, без устали ворочал тяжелым молотом от самой зари и дотемна.

В сумерках в кузницу постучали. На пороге стояла Мерет, закутанная в узорчатый плащ, схваченный у горла золотой фибулой: змея с рубиновыми глазами кусает себя за хвост. Начало и конец всему.

Эгиль отступил на шаг: дочь Сигвата-ярла ни разу не удостаивала его своим приходом. Мерет ласково улыбнулась ему и присела на грубо сколоченную скамью. Тонкие пальцы расстегнули плащ, Мерет потупила взор, отбросив за спину медовые косы.

Торгрим тоже молчал, только смотрел на красавицу. Мерет не Торвейг, с ней не поговоришь запросто. Правду молвить, воспитанница Рагнара до сего дня как будто не замечала его существования. А тут вдруг шагнула на порог: и закопченную кузницу будто озарило сияние.

— Мне говорили, что ты искусен, хоть и молод, – сказала Мерет, – и еще говорили, что ты можешь сделать тонкую работу.

— Да, могу, – сказал Торгрим охрипшим от волнения голосом и зачем-то дотронулся до рассеченной губы.

Это было правдой. Эгиль стал слаб глазами, у сына же его было зрение сокола.

— Сделай мне пряжку, – девушка положила золотого змея на наковальню, – вроде этой, только из железа.

— Из железа? – тупо переспросил молодой кузнец, чувствуя себя дураком. – Но зачем?

— Иногда железо дороже золота, – мелодично рассмеялась Мерет. – И милее. Ты уж постарайся, кузнец.

— Сделаю на совесть, – пообещал Торгрим.

Девица запахнулась в плащ и ушла, но на пороге обернулась: Торгрим так и стоял, сжимая в руке золотую вещицу.

* * *

Однажды утром Торвейг открыла глаза и привычно протянула руку, чтобы разбудить Рансу, но ее постель была пуста. Девушка села, недоуменно протирая глаза: финка ускользнула совсем беззвучно, будто растаяла в сером утреннем свете. Торвейг пошла к морю одна. Туман накрыл берег густой дымкой: вытянешь руку, и дальше локтя не видно. Берсерка скинула одежду, разложила ее на плоском камне, вошла в обжигающе холодную морскую воду. На белой коже темнели синяки, но это ничего. Берсерка не боится холода. И боли не боится. И вообще ничего не боится – Торвейг нырнула до самого дна, нащупала там камень, зачем-то принялась выкапывать его из песка. Камень был шероховатый, весь в водорослях. Отфыркиваясь, Торвейг вынырнула, не выпуская камня из рук, пошла к берегу, внимательно вглядываясь в туман. Порты и рубашка исчезли. Камень был, а одежды не было. Торвейг ошеломленно захлопала ресницами. Как такое возможно? Кто посмел?!