Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута Страница 122

— Мне жаль…

— Меня? – Тьма, а та, что говорила, уже не была Офелией, удивилась. – Не надо. Когда клинок пронзил сердце и кровь пролилась на камень, появился отец. Он пылал гневом, и тот был черен и так велик, что все вокруг сделалось тоже черным. И, увидав, что случилось, он вырвал сердце из груди злодея.

Сколько смертей из-за одного обидчивого урода.

Заслужил.

— А потом отец положил его в дар на камень. И еще душу свою, и все силы свои, и позвал меня. А со мной – и ее. Не знаю, был ли тот камень осколком небесным или еще каким, но он принял силу и отдал ей. Или мне? Я иногда путаюсь.

— Это ничего.

— Камень стал сердцем… тем вот. И отец положил его в нашу грудь взамен пробитого. – Превратив тело дочери во вместилище тьмы. – Тебе не страшно? – интересуется она.

Или они?

— Не знаю. Страшно, наверное.

— Ты очень сильный, если не боишься признаться.

— Что было дальше?

— Дальше… жить тяжело. Здесь. Сердце любит кровь. И жизнь. Чужую. Оно может дать силу, но берет больше. Без жизни мы засыпали. И отцу приходилось забирать чужие. Но сила, которой мы наделяли его, позволяла многое. Под его рукой поднялось мертвое воинство, и не нашлось в степи никого, кто сумел бы остановить Черного хана. Его ведь так здесь называли?

— Да.

— Вечерами он рассказывал мне сказки. Мы садились вдвоем на медвежью шкуру, он наполнял чашки теплым чаем и ставил блюдо со сладостями. Сам разбирал мои косы, чтобы снова заплести поутру, но сперва рассказывал мне сказки. – Улыбка была совершенно детской, а потому страшной. – Но мне нужна была жизнь. И мы шли дальше. – Рука Офелии потянулась к свечам. – А еще он менялся. Я этого не хотела, она тоже. Она бы ушла уже. Мы с ней говорили… я бы отпустила ее. Но тогда отец умер бы. Там, в шатре, его жертва, моя жертва и камень… все связалось. За себя я не боялась, а за него – очень. И тянула время. Тянула…

— Люди плохо переносят силу, подобную этой.

— Теперь мы знаем, – кивнули, кажется, все трое, – а тогда… Мы многого не видели, не понимали. Мы жили в шелковом шатре, о нас заботились, нас любили… Мы думали, что нас любили. А на деле боялись. Очень. Он убил их, девушек, которые мыли нам руки и вычесывали волосы, которые рассказывали истории и помогали одеваться. Он взял и убил их.

Офелия качнулась, и в этот момент Ведагор ясно понял, что еще немного – и хрупкий сосуд ее тела треснет.

— Осторожней. Ты убьешь ее. Ты же не хочешь?..

— Нет. Не знаю. Сложно. Среди людей – сложно…

— Что произошло?

— Плохое. – Лицо Офелии исказилось, будто она того и гляди разрыдается. – Плохое, плохое… Он сказал, что нужно больше силы. Еще больше. Снова больше! Он перестал читать сказки. И требовал, требовал… запер меня. Потом кричал.

Это он зря. Крайне неразумно кричать на существо, которое древнее и сильнее тебя.

— Ты его убила?

Кивок. И жалобное, совершенно детское:

— Я не хотела… Был бой… его войско и другие. Сильны… Свет. Много света. Так много света! У меня голова заболела. А он требовал силы. Убивал… людей каких-то. Кровь, кровь… столько крови! – Она зажмурилась и закрыла глаза ладонями.

— Тише, – Ведагор опустился на пол и, дотянувшись до девушки, обнял ее, – тише. Все это было давно.

— Давно… и недавно. Время другое. – Она уткнулась ему в плечо, и Ведагор чувствовал, как под рукой вздрагивает тело. – Он меня тряс, а я… не могла больше. Тогда он решил, что, если принесет в жертву меня, получит мою силу. Всю, какая есть.