Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 128

Она схватила руку Марины (грязную, в саже) и потянула её к Глебу.

— Глеб! Смотри! Это она! Она тебя вытащила! Она, Игнат да Кузьма! Она в огонь пошла ради тебя!

Воевода стоял, опираясь на плечо подоспевшего дружинника.

Он смотрел на двух своих женщин.

Одну он уважал, жалел и был с ней повенчан Богом.

Другую он хотел, любил и был повязан с ней кровью и тайной.

И теперь они стояли рядом, держась за руки. И он не мог выбрать, потому что выбор был невозможен.

— Вижу, Дуня, — тихо сказал он. — Вижу.

Его взгляд встретился с взглядом Марины. В нём было обещание. И тоска. И благодарность за те самые три мешка зерна, которые приедут весной.

— Домой идем, — скомандовал он хрипло, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Все. И лекарицу зови, Дуня. Надо раны промыть. Да и угостить… победителей.

Марина хотела отказаться. Уйти в свою избу, запереться, выпить сбитня с Афоней и Ивашкой и разреветься.

Но из-за спин охраны вынырнула серая, неприметная тень.

Дьяк Феофан Игнатьевич.

Он подошел к ней вплотную и тихо, одними губами, шепнул на ухо:

— Не уходи, Марина. Ты теперь героиня. Народ не поймет, если сбежишь. Иди. Пей мед. Ты заслужила свое место за столом.

Он усмехнулся, и его глаза холодно блеснули.

— А сказ по «Белым» завтра напишешь. Лично мне.

Марина вздохнула.

Она посмотрела на Глеба. На Евдокию, которая всё еще держала её за руку. На ликующую толпу.

Это была её победа. И её ловушка.

— Идемте, Глеб Всеволодович, — сказала она своим «рабочим» тоном, пряча чувства глубоко внутри. — Рану вашу гляну. А то загноится еще, не дай Бог. Химия — она ухода требует.

Она пошла следом за четой Воеводы, вступая в ворота Детинца не как гостья, а как равная.

Глава 12.3

Тост за ведьму

Терем Воеводы гудел, как разстревоженный улей, в который вдруг принесли бочку меда.

В огромной гриднице было жарко натоплено. После ледяного, могильного ада Волчьей Пади этот жар казался густым, плотным, живым — его хотелось не просто чувствовать, его хотелось пить, вдыхать, чтобы отогреть промерзшие души.

Длинные дубовые столы, расставленные покоем (буквой «П»), ломились.

Слуги метали на них всё, что нашлось в погребах и было припасено к Масленице: огромные, дымящиеся куски запеченной свинины, горы квашеной капусты с клюквой, моченые яблоки, пироги с зайчатиной и рыбой. В ендовах и братинах плескался мед и хмельное пиво.

Пахло воском, жареным мясом, распаренными вениками (многие успели ополоснуться в бане), потом и крепким хмелем.

Марина сидела по правую руку от Евдокии, на женской лавке, но близко к «красному углу». Место почетное, небывалое для простолюдинки, но жутко неудобное.

Она чувствовала себя самозванкой на чужой свадьбе. Или Золушкой, которая не успела переодеться к балу.

На Евдокии был парчовый летник, расшитый жемчугом. На Марине — всё то же суконное платье, в котором она кидала горшки с напалмом. Подол в саже, рукав порван о гвоздь, от волос пахнет дымом и паленой шерстью.

Она пыталась спрятать грязные руки под стол, но понимала: бесполезно.

Впрочем, никто не морщил нос. Героям можно всё. Сегодня грязь на её одежде была почетнее золотого шитья.

Во главе стола сидел Глеб. Бледный, с туго перевязанным плечом, он сидел прямо, как меч, хотя Марина видела, чего ему это стоило. Он пил только сбитень, но глаза его блестели лихорадочным, злым блеском выжившего.