Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 130

Марина нервно хихикнула.

Действительно. Не свадьба.

Это были поминки. Поминки по её спокойной жизни.

Пир шел своим чередом — шумный, пьяный, пахнущий мясом и хмелем. Но для Глеба и Марины он стал лишь фоном, гулом в ушах.

Глеб, сидевший во главе стола, вдруг поморщился, коснувшись плеча. Поймал взгляд Марины. Едва заметно кивнул на боковую дверь.

— Марина, — тихо сказал он, когда она, якобы невзначай, подошла к его стулу. В шуме пира их никто не слышал. — Плечо горит. Огнем печет. Глянешь?

Она кивнула.

Это была её работа. И её единственный легальный повод коснуться его, не вызывая пересудов.

— Идемте в боковушку, Глеб Всеволодович. Тут грязно, и дым ест глаза.

Они вышли в небольшую комнату рядом с гридницей — «светлицу», где обычно хранили посуду и одежду. Здесь было тихо и прохладно. Сюда почти не долетал гул застолья, только глухие удары кубков о столешницы.

Евдокия осталась в зале занимать гостей. И это был подвиг с её стороны — отпустить их вдвоем, зная то, что она знала.

Глеб тяжело опустился на узкую лавку, выдохнул сквозь зубы.

Одной рукой, морщась от боли, сдернул пропитанную потом и сукровицей рубаху через голову.

Марина замерла на секунду.

Тело воина. Карта его жизни.

Старые, побелевшие шрамы от сабельных ударов. Круглый след от татарской стрелы. Синяки, полученные сегодня в давке.

И свежая, рваная рана на плече. Полевой цирюльник зашил её грубо, «через край», стянув края кожи суровой ниткой, как мешок с овсом. Вокруг раны кожа была красной, воспаленной.

— Коновалы… — прошептала Марина, моя руки в рукомойнике. — Кто ж так шьет…

— Живой — и ладно, — буркнул Глеб.

— Воспаления пока нет, — профессионально сказала она, касаясь горячей кожи. — Но швы грубые. Тянуть будет долго. Рукой не двигай.

Она достала из поясной сумки баночку с мазью (нутряной жир, прополис и немного ледокаина из её запасов — совсемчуть-чуть, чтобы снять боль).

Её пальцы, прохладные и мягкие, скользнули по его горячему плечу, втирая мазь.

Глеб вздрогнул. Мышцы под её пальцами стали каменными.

— Больно? — Марина отдернула руку.

— Нет, — хрипло, почти шепотом ответил он. — Наоборот.

Он поднял на неё глаза.

В них, затуманенных болью, усталостью и хмелем, была такая тоска, такая неприкрытая мужская жажда, что Марине захотелось завыть. Воздух в тесной каморке наэлектризовался.

— Ты сегодня… страшная была, — вдруг сказал он, не отводя взгляда. — Там, на санях. С факелом в руке. Волосы по ветру, глаза горят… Красивая и страшная. Как валькирия из варяжских сказок. Я думал, мне мерещится.

— Я просто хотела жить, Глеб. — Марина бинтовала плечо, стараясь не смотреть ему в лицо. — И чтобы ты жил. Я эгоистка.

— Жил…

Он вдруг перехватил её руку — здоровую, но испачканную сажей. Прижал её ладонь к своей щеке.

Жесткая, колючая щетина царапнула кожу.

— А как жить теперь, Марина? Я ведь должник твой. И не только за жизнь. Ты мою честь спасла. Мой город.

Он потерся щекой о её ладонь, как большой, усталый зверь.

— Я же вижу, как ты смотришь. И ты видишь, как я смотрю. А у меня — венчание. У меня — долг.

Сердце Марины колотилось где-то в горле.

— Ты мне кофе заказал, — улыбнулась она грустно, пытаясь перевести всё в шутку, хотя губы дрожали. — Три мешка. Мы в расчете, Воевода.

— Не в расчете, — он покачал головой, и в глазах его мелькнула тьма. — Ох, не в расчете мы с тобой, лекарка…