Клятва и клёкот - Диана Чайковская Страница 131

— Я не витязь, – пожал плечами Дивосил. – Я не слышу зова стали и криков Перуна.

— Верно, – тот согласился. – Так что, есть вести?

Пугач хотел услышать что-то необычное. Отчего-то он возлагал на Дивосила большие надежды, ждал, что простой травник проявит себя… ведуном? Волхвом? Или обратится в зверя, подобно слугам Велеса?

— В старых записях нет такой хвори, – начал Дивосил. – Смерть скосила народ детинца, но не тронула посадских и деревенских. Я думаю, что это проклятье чародеев.

Пугач молча вертел в руках меч, проверяя то лезвие, то рукоять. Казалось, он хотел услышать что-то еще, но Дивосил продолжал молчать.

— Нити тянутся из Хортыни, – наконец проговорил Пугач. – Мать повелела выкосить лишнее, то, что отжило свое, но все еще бродило по белому свету, незадолго до освобождения чародея, а теперь, – стрельнул глазами, – оно мертво, как и все, кто хоть немного был связан с Советом. И никаких вестей оттуда.

Вот оно что. Пугач видел корень бед в Лихославе и собирался выяснить это с помощью Дивосила. Ну конечно, не посылать же Сокола или Сову вдаль, к неизвестному чародею. Да и в пути любого перевертыша могли распознать, а затем – убить.

— Я не оборотень, – произнес Дивосил. – Ехать мне седмицу, а то и больше. Скорых вестей не будет.

— Ты знаешь путь лучше остальных, – продолжал Пугач. – А если совсем по-честному, то в столице тебе не очень вольно дышится, а?

— Я поеду, – отрезал он. – Но ты должен пообещать мне, что не станешь загонять воронят. Они еще дети.

Пугач с неохотой кивнул и добавил:

— Поезжай поскорее, травник.

Последнее слово он как будто выплюнул с презрением. Не нравилось столь важной птице возиться с Дивосилом. Ничего удивительного, только зачем тогда вечно вертелся рядом, еще и взял с собой, когда задумал убить чародеев? Ради Темной Матери? Как будто ей не все равно.

Удел Мораны – морозы, смерти и проклятья. К ней обращались отвергнутые, уставшие люди. Все те, кого гнали прочь, принимали за навей, обижали, над кем насмехались. Богиня служила для них щитом и местью. В ее тенях они крепли и обретали невероятную силу. Правда, не все могли с ней совладать – некоторые теряли человечность и на самом деле превращались в чудовищ, с людским лицом или без него.

Дивосил обругал себя: не к добру вспоминать Морану в зимнее время, ее и так слишком много стало. А вот задум Пугача – дело хорошее. Как же у него выходит говорить с людьми – складно, коротко и ясно. Сам не замечаешь, что соглашаешься.

Ох, он был непрост! Его перья пропитались кровью, причем – как догадывался Дивосил – не впервой. Уж больно лихо Пугач расправился с чародеями, словно давно подготовился и ждал нужного мига, знака, терпел из милости или ради князя. Нечистые руки, конечно, нехорошо, да только кто в столице чист-то? Дивосил тоже замарался и не знал, как вылезти из этого болота.

А тут – просьба, высказанная по-хитрому и оттого запавшая в душу. Нынче поздно отправляться в путь – лучше предупредить конюшего, чтобы подготовил быструю лошадь к утру, и отоспаться. Дивосил не любил проводить время попусту, но понимал: не выспится – заснет в дороге, заморят его слуги Стрибога и Мораны, закружит метелица и унесет, обернувшись медовой песней.

Он прошел к конюшне. Хозяин – бородатый мужик в грязном изорванном кожухе и стоптанных валенках – покосился на него с неодобрением и спросил: