Воин Арете - Джин Родман Вулф Страница 141

Мне было стыдно, что Пасикрат меня обогнал. Я его недолюбливаю, а он меня, по-моему, просто ненавидит. И я решил добраться до загнанного зверя более коротким путем. Как мне показалось, я такой путь обнаружил, однако через минуту я остался совершенно один, все еще в пылу погони, но никого уже не видя и не слыша вокруг. На пути у меня попадалось то одно препятствие, то другое: сперва заросли колючего кустарника, потом расселина, через которую мне было не перепрыгнуть. Злясь на собственную глупость и едва пробираясь шагом вместо того, чтобы бежать, я вышел на открытое пространство.

И тут Фортуна, которая только что сыграла со мной такую отвратительную шутку, решила мне улыбнуться. Не более чем в полустадии от меня, искоса на меня поглядывая одним глазом, стоял гнедой жеребец, почти еще жеребенок; он подбежал на мой свист с такой готовностью, словно знал меня всю жизнь.

Здешняя местность слишком камениста для езды верхом, однако я заметил сразу, что по крайней мере стадии две проехать можно. Мне бы хоть до края долины добраться, к кабану поближе! Я вскочил на коня, и мы понеслись неровным галопом.

Дальше мне придется основываться на том, что рассказывал мне об этой охоте чернокожий (жестикулируя и то и дело прибегая к помощи жены). Кабан засел в старом волчьем логове, и гончие не могли взять его сзади. Кто-то уже побежал в селение за огнем, чтобы выкурить зверя, но не успел этот человек пуститься в путь, как Пасикрат встал на четвереньки и нырнул в логово сам. Если это действительно так, то он безусловно не только самый храбрый человек на свете, но и самый глупый.

Кабан тут же повернулся и бросился на него – чего, собственно, от него и ожидали. Пасикрат попал ему дротиком в плечо, дротик скользнул и глубоко пропорол зверю бок. Клыки, что убили сына Ортигена, успели лишь легко коснуться бедра спартанца. Если бы логово было более тесным, кто-то из них уже, без сомненья, погиб бы – или оба.

Когда кабан развернулся и бросился к выходу из норы, чернокожий, по его словам, вовсе не был первым, кто бросил в него дротик; однако именно его дротик застрял в туше зверя, когда тот, прорвав кольцо гончих, бросился в лес и вылетел на опушку прямо передо мной, восседавшим на гнедом жеребце.

Стая гончих неслась за зверем по пятам.

Не могу сказать, послушался ли молодой конь моей руки или по собственному почину бросился на кабана. Мне просто повезло, как потом говорили сыновья Ортигена, и я был на волосок от гибели, когда так удачно метнул в него свой дротик.

Кабан сразу будто споткнулся, и гончие мгновенно облепили его, как муравьи дохлого жука. Впрочем, все это я тут же позабыл благодаря тому, что случилось далее; хотя сейчас, когда я пишу об этом, мне кажется, я снова вижу этого кабана, его огромную темную голову со сверкающими белыми клыками, занесенными для решающего удара.

Никто так и не смог мне сказать, чей это конь, и братья убитого юноши посоветовали мне оставить его себе, пока кто-нибудь другой не вздумал предъявить на него права.

Я спешился – честно говоря, мне очень хотелось извлечь из кабаньей туши свой дротик и посмотреть, попал я кабану прямо в сердце или не попал. Дротик действительно пронзил зверю сердце. А вот гнедой, поскольку всем было не до него, куда-то исчез, хотя я бы, конечно, стал искать его и поймал бы, если б не узнал, насколько серьезно ранен Пасикрат.