Берсерка - Наталья Петренко Страница 15

А еще Гуннхильд казалось, что маленькая финка знает про нее нечто такое, чего она сама не знает. Бросит взгляд – и будто прозревает душу Гуннхильд до самого донышка. Сталкивались они, понятно, нечасто, а с глазу на глаз и вовсе раз единый.

Случилось это, когда Гуннхильд впервые увидела дочь простоволосой и растрепанной. Властный окрик матери Торвейг пропустила мимо ушей и скрылась в конюшне. Тогда хозяйка Винтерхейма взялась за Рансу. Финка спокойно смотрела на разгневанную госпожу, глаз не прятала. Ответила, что да, так, мол, и так, теперь у Торвейг все по-другому будет. Потому как она берсерка и стоят за ней могучие боги. Тор-громовик, к примеру, стоит. Не зря же ей такое имя дали: Торвейг, посвященная Тору. Торвейг будет сражаться, а она, Рансу, ее хранить (здесь Гуннхильд насмешливо фыркнула). Колдовство? Да нет, какое там… колдовать она не выучилась, молода слишком. Но вот ради Торвейг сделает что угодно. Умрет, если нужно. И убьет – если уж иначе никак нельзя будет.

Раздосадованная, Гуннхильд прогнала финку прочь. Все, решительно все выходило не так, как она хотела!

Вечером к ней зашла Мерет. Взяла под руку, улыбнулась ласково:

— Что-то не так, матушка?

И Гуннхильд, дивясь самой себе, выложила девочке Сигвата, сестриной дочери, племяннице любимой, все свои тревоги: про отбившуюся от рук Торвейг, про то, что Рагнар и в ус себе не дует, смешно ему, толстокожему; про то, что девку надо замуж выдавать, а не сватается никто, хоть и ярлова дочь; а пуще всего жаловалась на финку. Колдунья она, и все тут! С Рансу все началось, пока она не появилась – в Винтерхейме горя не знали!

Мерет взяла руку Гуннхильд в свои, поднесла к губам.

— Не печалься, матушка. Скажешь слово – и не будет финки больше.

— Как это? – распахнула глаза Гуннхильд.

— Есть… верные люди. У моего отца. Никто ничего не узнает.

Вот тогда Гуннхильд и подарила племяннице шитый мелким жемчугом красный суконный плащ.

Погребальный костер догорел, люди стали медленно расходиться. Олаф хлопнул Торгрима по плечу:

— Ты вот что… если надумаешь в викинги податься, мне скажи, ярлу словечко замолвлю. Бьешься ты крепко. Может, и возьмет.

— Мы точно возьмем, – с другой стороны подошел Вигмарр. Нет, Виглаф. – Когда у нас будет свой корабль.

— Когда у нас будет свой корабль, – встрял его брат, – я его поведу! И я буду решать, кого брать в хирд!

— Почему это ты? – поднял бровь Виглаф.

— Потому что на корабле только один вождь, и в хирде – тоже один. И это буду я! Ты не согласен, брат?

Виглаф не стал спорить. Вернется отец, тогда и поглядим, как он решит, а сейчас чего глотку без толку драть?

Потом подошли Торвейг и Рансу. Берсерка молчала, а финка взяла молодого кузнеца за руку и легонько ее сжала.

— Твой отец был хорошим человеком. Теперь он с богами. Хорошие люди везде нужны, во всех мирах.

— Тебе почем знать? – пробурчал Торгрим.

Финка не ответила. Торвейг стояла, глядя в землю. Похоже, злится. Но Торгриму было наплевать. Девушки не уходили. И чего ждут? Не до них сейчас!

Торгрим зашагал к кузнице не оглядываясь. Теперь он остался один.

Торвейг и Рансу побрели к сеннику. Финка внутренне сжалась, представив себе еще одну ночь в выстуженном сарае. К утру она, бывало, промерзала до костей, а Торвейг, похоже, холода не замечала. Рансу закутывалась в меховое одеяло и прижималась к теплой спине подруги, чтобы отогреться. Торвейг смеялась, смахивая утром сосульки со своих рыжих волос, а Рансу шмыгала носом и осторожно растирала озябшие пальцы. Нет, надо идти в дом, зима на пороге.