Эльфийский апокалипсис - Екатерина Насута Страница 180

А потом случилось это.

Сначала раздался дико неприятный, режущий звук. В нем почудился позабытый уже скрежет металла, сминаемого металлом же. Визг неисправных тормозов, хрип отца, клекот в собственной груди. Холод и боль. И все-то сразу.

И сколько это длилось, Афанасий не знал. А когда звук оборвался, вдруг стало совершенно ясно: он умер. Тогда, в аварии, он тоже умер, просто не понял этого. И Глашка не поняла.

Она тянула его изо всех сил, старалась, билась, а он уже мертвый. Еще в певца играл, строил из себя невесть что…

Мертвые неспособны творить. Любить. Они вообще лишние среди живых. Поэтому надо смириться и принять все как есть.

— Нет! – До боли закусив губу, Афанасий очнулся.

Ровно настолько, чтобы окинуть взглядом поле и какое-то посеревшее небо, которое словно пузырем вздулось, а когда тот лопнет, будет…

Плохо будет.

Он увидел людей, замерших, будто кто-то взял и остановил их. Саму жизнь.

— Нет. – В горле предупреждающе царапнуло.

А динамики молчали. И все-то вокруг тонуло в вязкой противоестественной тишине, давящей, окутывающей. Она снова и снова возвращала Афанасия в то мертвое состояние, в котором он был когда-то.

Ну уж нет, он не хочет быть мертвым. Он живой. И люди тоже живые. И надо им помочь. Всем. Как? Афанасий не знал. Он снова огляделся, понимая, что в целом-то ни на что не способен, разве только… петь? Вытеснить тишину.

Но что? Не глупые песенки про скотскую жизнь, а что-то иное, на что отзовутся. Музыки нет. Колонки молчат, и усилители тоже вряд ли работают. А значит, придется так.

Афанасий вдруг совершенно успокоился. И улыбнулся. Выйдет или нет, но он хотя бы попытается. Это уже само по себе много.

— Скорее, товарищи, все по местам, – голос его, как никогда прежде чистый и мощный, взрезал треклятую тишину, – последний парад наступает…

Выбор сомнительный, но, с другой стороны, к месту. А главное, голос держал. Голос звучал. Да он на отчетных так не звучал, как теперь. Даже на том прослушивании, после которого ему намекнули, что есть неплохой шанс в Большой императорский попасть. А тогда казалось, что нет ничего важнее этого прослушивания.

— …врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

И люди – там, внизу – отмерли.

Впрочем, это было уже не так и важно. Главное, что здесь и сейчас Афанасий снова был живым. И там, где должен был быть.

— …пощады никто не желает… – разлилось в воздухе, и Пятименко очнулся, и не только он.

Рядом кто-то судорожно выдохнул. И сам Василий отер дрожащей рукой лоб.

— Что за хрень… – Начальник сплюнул и вытер вязкую слюну, что протянулась нитью с губы и повисла. – Что за… Так, мать вашу за ногу, собираемся! Пятименко, доложить!

— О чем?

— О чем-нибудь!

— Мертвецы! – крик донесся откуда-то сбоку. – Встают мертвецы!

— Вот! Даже мертвецы встают, пока ты тут телишься, Пятименко! Давай, вперед… Ты… – Степанюк перехватил кого-то. – Давай на сцену!

— Зачем?

— Певца этого прикрой. И спроси, чего ему надо… Пусть поет. Неважно что. Думается, если он замолчит, оно опять накатит. Все по местам! Злыднев, убирай гражданских… Пискунов, ты со своими вперед! Мертвяков положить…

— Как? – Пискунов еще держался за голову.

— Каком кверху! Хоть кадилом их мочите, семинаристы хреновы!.. – Начальство определенно приходило в себя, и это было хорошо. – Щиты, мать вашу, щиты!