Песня для Девы-Осени - Елена Абрамкина Страница 19

То не птица средь деревьев

Песни вешние поет,

То по самой по деревне

Молодой гусляр идет.

Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Он поет на всю округу,

Песней радостной маня,

Про милу́ю про подругу

Гусли весело звенят.

Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Как у милой ясны очи,

Губки словно красный мак!

Как без милой темной ночью,

Ох, не спится мне никак.

Эх, гусли мои, девять струн и две доски!

Ох, родимые, избавьте от любовной от тоски!

Однако ж у ворот дедовых приумолк Гришук, не стал Наума будить. Тот бы, может, среди ночи рад бежать сватать, да не дело это. Надобно к старости уважение иметь.

Наутро Гришук тянуть не стал, сразу деду выдал, мол, слезай с печи, надевай рубаху поновей да порты нештопаные и поезжай сватать за меня красавицу-душеньку. Наум едва с печи не повалился от радости, уж и не чаял, что доживет до дня этого. Глядит Гришук и диву дается: у деда-то, оказывается, и рубаха, и порты готовы давно, даже кушак новехонький припасен. Разложил Наум вещи по лавке, разгладил ладонью широкой.

— Кого сватать-то будем? А то к каждому двору со своим присловьем да подарками надобно. Коли к дьяку путь, так наперво к Еремеевне за хлебным вином непременно заехать надо, коли к кузнецу на двор, там без меду пьяного никак: больно падок на него Микола, а ежели к старосте собралися – так ему только вино из столицы подавай. Ну да не беда, у меня и вино припрятано.

— Это как же ты его не опорожнил до сих пор? – хохотнул Гришук.

Дед сморщился, точно чихнуть готовясь:

— Этот компот токмо девкам пить незазорно! Староста его, почитай, тож пить не станет, на полку у печи поставит, чтоб гость приходил и уважением проникался – вот, мол, какой хозяин-то богатый, вино столичное на столе держит. Ну, так угадал я с двором?

— Не угадал, дед, – усмехнулся Гришук. – На выселок едем!

Наум повернулся к внуку и растерянно поднял кустистые брови:

— Так его ж вродь сосватаны?

— Родные сосватаны, а та, что в работницы он взял, в девках ходит.

Как услышал дед Наум про Ясну, нахмурился, смотрит искоса – мол, не шутишь ли, мил друг? Но Гришуку не до шуток: всю ночь он Ясночку свою во сне обнимал, в уста сахарные целовал. Принялся он деду расписывать, какая она умница да работница, как славно будет она у них с хозяйством управляться, весь дом в чистоте, в уюте держать. Но видит Гришук: хмурится дед все сильнее. Потом схватил рубаху и порты, скомкал сердито и назад в сундук швырнул, поворотился к Гришуку, кулаком по столу как треснет!

— Не будет в моем доме чужой жены!

Так и остолбенел Гришук: не ждал он такого от деда, никогда Наум байки деревенские к сердцу не принимал, а тут гляди-ка, никак к старости суеверным заделался! Принялся Гришук его увещевать, что утоп муж ее, а что до беды, которую за плечом она носит, так то выдумки все. Да только Наум и слушать не хочет: нет, и все!

«Ладно, – думает Гришук. – Видать, не с той ноги встал дед. Выждем немного».

День ждет, другой, на третий вновь к деду Гришук подступился – поезжай, мол, да сватай за меня Ясну, работницу Епифанову! Такая работница и в нашем дому нужна. А Наум снова за свое: «Не будет в моем доме чужой жены!»

Рассердился Гришук, но виду не подал: упрям Наум, а он, чай, поупрямее будет. Седмицу молчал, а в воскресенье снова стал деда донимать. Закричал тот, хватил кружкой по столу – одни черепки остались!