Берсерка - Наталья Петренко Страница 205

В темной яме под землей берсерка закончилась. Торвейг с горечью смотрела на свои руки, способные некогда ломать кости и крушить щиты. Даже оружия нет. Что она будет делать, если завтра придется снова драться?

По растрескавшимся сухим губам скользнула улыбка: девушка вдруг вспомнила ночь на Купалу. Затхлый воздух подземелья наполнился колдовскими ароматами разогретых солнцем трав: горькая полынь, любисток, земляника. Вот потянуло костром – и могучие медвежьи лапы вкогтились в землю. Яблоневый цвет, лесная малина, орешник. В волосах Торгрима запутался морской ветер, синие глаза – будто глубокие озера, хранящие тайну. Как вышло, что кузнецов парнишка, которого Торвейг знала ребенком, стал таким красивым и сильным мужчиной? На других теперь и глядеть-то зазорно. Ярлова дочь многое отдала бы, чтобы вновь оказаться в его объятиях, да только не было у нее ничего. Торвейг вздохнула и жестоко выругала себя: могла бы и поласковее поглядеть на сына Эгиля. Или не Эгиля? Да какая теперь разница. Мерет… а что Мерет? Дочь Сигвата обладала, верно, лисьей хитростью, раз сумела провести их всех. Отца, матушку, братьев. И Торгрима.

Он один мог ее одолеть. Торвейг вспомнила, как кузнец скрутил ее на той жуткой поляне. Берсерку тогда впервые назвали братоубийцей, гадина Мерет и назвала, а отец ей поверил. Но кромешный ужас и дикая ярость смешались… ну да, с возбуждением, стоило лишь Торвейг оказаться в его руках. Медовая утренняя роса на шелковой траве…

Торвейг не хотела умирать. Подождет Один, подождут еще славные воины за его столом. Высоки и светлы чертоги Асгарда, но есть ли там такие, как Торгрим-кузнец?

Торвейг облизала пересохшие губы, ее мучила жажда. А Рансу? Что с ней будет? Их ждут бедняжка Эрна, которой отрезали язык, калека Прав. Разве может случиться так, что подруги больше не вернутся домой?

Торвейг снова зажала в кулаке крестик, потом положила его в рот. Пить хотелось по-прежнему нестерпимо, но стало немного легче.

Когда тяжелая дверь с железными скобами распахнулась вновь, Торвейг еще спала. Два охранника вытолкнули на песок бородатого мужчину. Судя по росту и мускулистым рукам, силой он обладал недюжинной. Загрубевшие ладони, спутанные волосы, свежая рана на лбу. Серо-голубые глаза угрюмо взирали на мир из-под густых бровей. Последние несколько дней стали для него затяжным кошмаром.

Торвейг приподнялась на локте, отвела волосы с лица, потянулась, разминая затекшее тело.

— Нелюб! О-о-ох…

Кожемяка повесил голову. Два дня назад он убил человека. Защищая свою жизнь – потому что тот несчастный бросился на него с тяжелым камнем, хотел проломить голову. На потеху тем, кто смотрел сверху, сидя на мягких коврах с подушками. Равнодушные слуги уволокли тело и, должно быть, сбросили в Волхов или зарыли неподалеку. Этого паренька никогда не дождутся дома. И никогда не найдут.

А теперь Торвейг. Ее он не тронет, пусть убивают.

— Вставай, Торвейг, – донеслось сверху. – И бейся, как ты умеешь. Победишь – получишь вдоволь еды и питья. Новую одежду и мягкую постель.

Девушка встала, подмигнула Нелюбу. Голова была легкой и кружилась, должно быть, от жажды.

— Я не буду с ним драться, – негромко сказала она. – Так что хрен тебе, Сигват.

— И я не буду, – прогудел кожемяка. – Хоть режьте!