Берсерка - Наталья Петренко Страница 226

Что делать дальше, Кельда не представляла, на всякий случай решила отсидеться на дереве до темноты. Один из людей Сигвата вернулся, подхватил котомку Иде, пошарил в ней, вытряхнул себе на ладонь золотые серьги Мерет. Кельда проглотила слезы: серег было жалко, но Иде куда жальче.

Чуть погодя прихромал второй. Он болезненно кривился и держался за распоротый бок. У первого – Кельда вдруг обрела невероятно обострившееся зрение – не стало половины уха, кровь заливала шею. Сердце ярловой дочери затрепетало от мстительной радости: Иде недешево продала свою жизнь. А чуть позже Кельда поняла, что рабыня сделала еще больше. Эти двое не будут искать ее сейчас. Нужно просто выждать, и они уйдут. Кельда пойдет вдоль морского берега. А Иде, наверное, сейчас догоняет Гуннхильд на той тропе, где живые не ходят.

Кельда просидела на дереве день и ночь, боясь шелохнуться, вглядываясь в темноту расширенными от страха глазами. С первыми лучами утреннего солнца распрямила затекшее тело, спустилась. Добрела до родника, вволю напилась. Намочила платок, завязала в него нажеванный хлеб, сунула младенцу в рот, обтерла бледное личико. Торвард ослабел и больше не кричал, глядя на девочку запавшими синими глазами. Кельда тоже валилась с ног. Но солнце стало подниматься, нужно было идти.

Князь Ярослав, против ожидания, воеводу своего не выгнал. Откинулся на спинку резного кресла, устало провел рукой по глазам.

— Ты, значит, требуешь наказания для урман Эймунда?

— Я прошу справедливости, князь.

— Ярл тоже ее просил. Сказал, что его воев побили.

— Брешет ярл. Как паршивая собака. – Радомир сжал кулаки. – Я скажу ему это в лицо!

— Мне это не нужно. – Князь поднялся, прошел по устланному коврами полу. Мягкие красные сапожки почти утонули в длинном ворсе. – Мне не нужно, чтобы вы глотки друг другу перервали. Особенно сейчас. Лучше скажи, почто урманского боярина в порубе держишь?

Радомир ошеломленно моргнул.

— Какого такого боярина?

— Сигвата вроде, гостя торгового. Дочь его здесь была, в ноги падала. Тоже справедливости просила.

— Что ж, поговорим о Сигвате, княже. – У Радомира враз полегчало на душе. – Слушай…

Он поведал о том, как Торвейг оказалась в плену. Как ее принуждали драться в бойцовой яме. Поведал о выловленных в Волхове телах.

Ярослав несколько раз недоверчиво хмурил брови.

— Девка о том же толковала. Только твердила, что ее отец и знать не знал про то, что творится в ямах. Хотел, говорит, пятнистого зверя заморского торговать. А тут твои молодцы налетели. Ну, купчина испугался да решил убраться из города. А вы его в поруб, как татя.

— Тать и есть. – Радомир стоял на своем. – Медведица говорит, он ее дом разорил. Полонил отца с матерью.

— А дочь Сигвата говорит, что Медведица братоубийца и вне закона. И весь их род ненавидит люто. Кому верить?

— Ты уж, княже, сам решай, кому верить. Видит Бог, мне не за что любить урман. Но Торвейг, которую мы зовем Медведицей, верно служит тебе.

— Вот тебе мое слово, воевода. Будет суд. А допрежь того боярина выпускай. Облыжно винить его негоже.

Радомир склонил голову. Пусть так. За Сигватом и его двором будут следить день и ночь, не вывернется.

— А с Эймундом что? Его урмане этой ночью как с цепи сорвались.

— Тебе дай только палец… – Князь снова нахмурился. – Будто не помнишь про батюшку моего?