Повелитель стали - Рейчел Шнайдер Страница 23

Слово питомец она нарочно произносит с нажимом, поскольку наказание за владение домашним животным – снабжение человека едой в течение месяца строго по нормам. Еда предназначена для людей, а не животных, содержание которых запрещено.

Я достаю медную монету и бросаю ей.

— За причиненные тебе неудобства.

Как и подобает настоящей разбойнице, Гренадин хватает монету на лету и с хмурой улыбкой задергивает шторы.

Из глубины рощи доносится музыка. Огоньки масляных фонарей, висящих на окнах и вдоль пешеходных дорожек, отражаются в поверхности океана, превращаясь в красные точки на черной ряби внизу. Ветер разносит голоса людей, направляющихся на праздник.

Я беру вещмешок, вылезаю из окна и забираюсь на крышу. Отсюда видна почти вся роща, поскольку моя хижина – самая высокая точка во всем городе. Я всегда находила красоту в его сложности и гордилась тем, что мой народ выжил в таких суровых условиях. Но по какой-то причине, когда я смотрю на город сейчас, он впечатляет меня меньше.

Стук клюва отвлекает меня от грустных мыслей, и я обнаруживаю, что птица пытается залезть в вещмешок.

— Какой же ты приставучий, – говорю я, достав из пакета сушеную рыбу, которую он, должно быть, учуял. – Можешь ее забрать. Я буду счастлива, если никогда в жизни больше не съем ни одной рыбы.

Это наводит меня на еще более неприятные мысли, потому что, если мы будем отстранены от участия в Рынке на два года, скорее всего, в моем будущем будет много-много рыбы.

Достав альбом для рисования, я начинаю перелистывать эскизы. С тех пор как мы бежали с Рынка, меня не покидает одно воспоминание. Я боролась с постоянным желанием зарисовать его, опасаясь делать это на корабле, в таком тесном пространстве, когда рядом столько народу. К тому же мне хотелось рисовать не торопясь и полностью сосредоточиться на этом процессе.

Так что я зарисовывала детали этого образа по чуть-чуть, скрывая их в других эскизах, чтобы не забыть. Среди платьев женщин кента, ставших тусклыми, когда я изобразила их в черных и серых тонах, среди очертаний торговых палаток и флагов, нарисованных на полях, зарисованы глаза, шея и руки одного мужчины. Какими свежими ни были воспоминания, когда я все это изображала, они не передают его истинный облик. Тем не менее я наконец должна зарисовать его образ целиком, каким бы разочаровывающим – а так и будет – ни был конечный результат.

Я открываю чистую страницу и закрываю глаза, позволяя себе вновь пережить эту сцену. Это всего лишь мимолетный образ в хаосе событий, мгновение, когда я оглянулась через плечо и встретилась с ним взглядом, когда бежала к Мессеру… когда взгляд этого темноглазого воина умолял меня остановиться.

Я открываю глаза, касаюсь грифелем, сделанным из древесного угля, чистой страницы… и начинаю рисовать того воина, стоящего на коленях. Птица придвигается ближе и устраивается на моем согнутом колене, после чего засыпает, как делает почти всегда, когда прилетает ко мне.

Глаза – это самое сложное. Я могу идеально изобразить все остальные черты – нос, щеки, подбородок, – но, если глаза у меня не получатся, все будет напрасно, поэтому именно с них я и начинаю. Темные и коварные, смотрящие из-под густых бровей. Полные боли и беспомощные. Сердитые. Угрюмые. Опасные.