Берсерка - Наталья Петренко Страница 234

Рансу тоже ведала, что Гуннхильд носила под сердцем дитя, но не пытала духов о его судьбе, скорбя сердцем о смерти матери Торвейг. Только Гуннхильд Торвардсдоттир обманула смерть – оставила в этом мире темноволосого сына, частичку себя.

Торвейг чуть не задушила Кетиля в объятиях, благодаря, насилу высвободился.

Уже сидя за столом, он рассказал про Кельду. Рагнар с трудом припомнил младшую дочь Сигвата, сосед не любил говорить о ней.

Ранним утром воевода Радомир снова явился пред светлые княжьи очи. На этот раз вместе со свейским боярином.

— Пойдем, что ли. – Отава расталкивала Белояра. – Ты зачем в Новгород приехал? Спать и дома на полатях можно.

Кузнец разлепил глаза. Бортница с сыном и Калина, все умытые, свежие и бодрые, будто не они этой ночью ввалились на постоялый двор, разбудив хозяина с хозяйкой. Чеслав аж приплясывал от нетерпения: так хотелось ему мчаться в детинец, проситься в отроки. С отцом он уже говорил. Эйнари Финн сказал без обиняков: мне, мол, решение такое не по душе, но неволить тебя не буду. Матушка, конечно, могла упереться – но тогда Чеслав напомнит ей про девчонку, что сама сбежала в дружину из родительского дома.

Хозяйский сын Звяга вбежал в сени, хватанул со стола еще теплую краюшку хлеба и нацелился снова мчаться на улицу.

— А ну-ка, сядь! – Материна рука схватила его за ворот. – Куда разлетелся?

— Так суд, матушка. – Вихрастый паренек силился освободиться. – Князь наш урманского боярина судит! Я только на Медведицу посмотрю, с Третьяком обещался сходить, а?

Хозяйка махнула рукой: беги уже, постреленок.

— Стой! – это уже Отава. – Куда идти, покажешь?

Звяга с достоинством пригладил волосы, выпрямился:

— Только вы уж поспешайте, добрые люди.

Князь Ярослав Владимирович оглядел собравшихся, поднялся с легкого складного кресла, покрытого волчьими шкурами. На помосте рядом с ним сидел ярл Рёнгвальд, свейский посол. Случайно так вышло или нет, но рядом с рыжей Медведицей и воеводой Радомиром встали его дружинники, а за спиной ярла Сигвата маячили хирдманны Эймунда. Тут же была и дочь ярла, красавица Мерет. Ярослав задержал на ней взгляд, и зеленые очи девушки – в пол-лица очи! – заблестели от непролитых слез. Князь мельком подумал, что Господь, уж верно, знал, что делал, когда создавал такую красоту. На урманке было зеленое шелковое платье и плащ, отороченный соболем. Сам купец здорово спал с лица, побледнел и стал как будто выше ростом. Весь вид Сигвата говорил об оскорбленном достоинстве и готовности это достоинство защищать.

Народу собралось сотни полторы, шустрые лоточники уже торговали пирожками и квасом. Отец Спиридон с сокрушением отметил в своей проповеди, что многие прихожане в этот воскресный день предпочли судилище на торгу церковной службе… На этом месте Алипия звонко хлопнула себя по лбу: как она могла забыть про суд, условились ведь с Ефросиньей! Виновато покосившись на священника, долговязая девица бочком двинулась к двери.

Князь произнес короткую речь, пообещав судить по ряду и по праву, честно и нелицемерно, снял шапку, перекрестился на купола Святой Софии. Толпа поддержала его нестройным гулом. Белояр, Калина и Отава плечом к плечу стояли на краю площади, кузнец, отвыкший от шума и многолюдья, бесконечно оглядывался по сторонам. Чеслав вскарабкался на забор вместе с мальчишками и жадно разглядывал дружинников, Калина вставала на носочки и выглядывала из-за плеча высокой Отавы. В перекинутой на грудь косе переливалась новая шелковая лента. Бортница и не подумала одеться понаряднее, но зато опоясалась мечом. Люди косились, но вязаться никто не решался.