Латтанский трон - Екатерина Парканская Страница 27

– В одну и ту же реку входим и не входим. Мы есть и нас нет, – начал отец без приветствий. – Нельзя дважды вступить в одну реку… Прошу прощения, я проходил по коридору и услышал, что вы занимаетесь эльдерской философией.

Онесикрат сделал легкий жест рукой, приглашая его продолжить, и с почтением процитировал:

– На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды. Что еще вы любите у Гераклита, император?

Отец ответил, все еще не входя в комнату:

– Образ играющего ребенка. Эльдерец часто говорил, что необходимость, судьба – это главная сила. Мы не можем ей противостоять. Мне близка эта мысль, особенно в его рассуждениях о войне: πόλεμος – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными.

Слушая его, я бессознательно скользнула пальцами по подлокотнику кресла и, подняв голову, тихо спросила:

– А при чем тут ребенок?

Онесикрат, улыбнувшись уголками губ, словно предвкушая объяснение, взял с блюда виноградную кисть, но оставил ее нетронутой.

– Век – это дитя, играющее в кости, – ответил он. – Царство принадлежит ребенку. В этом образе Гераклит соединяет скрытый порядок и случай: как в игре – есть правила, но мышление ребенка нам недоступно. Так и судьба: мы можем уловить ее знаки, но полностью понять ее не дано.

Отец задержал взгляд на Онесикрате, лицо его оставалось непроницаемым. Потом коротко кивнул:

– Не буду вам мешать. Если позволите, присоединюсь к вашему чтению, когда доберетесь до Платона. Давненько я не брал в руки его диалоги.

– Для нас это будет честью, император, – склонил голову Онесикрат, уважительно сложив руки на груди.

Кинув на меня еле заметный взгляд, отец бесшумно покинул зал, растворяясь в полумраке коридора.

На чтение Платона он так и не пришел.

Я перечитывала строки письма снова и снова, но суть их не менялась. Буквы перед глазами плыли, как если бы я смотрела сквозь мутную воду. В груди разливалась ледяная пустота. Сердце сначала сжалось, а затем застучало так громко, что заглушило все звуки вокруг. Мне хотелось кричать, но недостаток кислорода не давал даже вдохнуть – не то что издавать какие-либо звуки. Я прижалась к холодному камню спиной, ища опору.

Он предал меня. Он предал всех нас.

Я крепче сжала свиток, но пальцы дрожали. Боль подкралась незаметно, но, когда ударила, была похожа на нож, воткнутый меж ребер.

Гнев вспыхнул мгновенно: обжигающий, яростный, необузданный. Как он мог? Как посмел? Кровь, его же собственная кровь, оказалась для него ничем. Я провела по лицу холодной ладонью, словно это могло стереть наше родство.

А потом пришел страх. Если он продал нас, значит, все было предрешено задолго до этой записки. Когда я ждала от него помощи, жила надеждой, рассчитывая на него, он уже все решил. Я ощущала предательство каждым атомом тела. Дрожь в руках и колкий озноб вдоль позвоночника мешали мне думать.

Значит, мы для него – просто пешки. Значит, брат…

Горло сжалось. Веки защипало. Но я не позволила себе слез. Не здесь. Не сейчас.

Я медленно разжала пальцы, позволив свитку опуститься к груди. Эти слова были для меня приговором.

Не до конца осознавая своих действий, я сдвинулась с места и быстрым шагом пошла вдоль главной аллеи. Все почитательницы либо уже завтракали, либо медленно прогуливались недалеко от трапезной, поэтому по дороге к реке мне никто не встретился. Подходя к берегу, я услышала мужские голоса кормильцев Института, поэтому свернула чуть раньше и вышла к воде подальше от причала, скрывшись за одной из финиковых пальм.