Владычица Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли Страница 30

Год завершит свой круг,

Утихнет песня вьюг,

Зазеленеет луг!

В благословенный час

Живое слово силы

Лед растопило…

Росчерк света потек вниз, спиралью змеясь вокруг Тора. Когда огонек уходил на противоположный склон горы, голоса затихали, а когда возвращался – снова набирали силу. Как и в те минуты, когда душа его отзывалась на музыку христиан, Гавен затрепетал, внимая гармонии. Но если литургия монахов была торжественным апофеозом порядка, мелодии друидов сходились и расходились, взмывали ввысь и гасли вместе с такой же вольной и неотвратимой гармонией птичьего хора.

Утихнет боль утрат,

Отступят тьма и хлад,

Вернутся мир и лад!

В благословенный час

Живое слово силы

Смерть сокрушило…

Процессия подошла уже так близко, что в свете факелов мальчик различал тех, кто их нес – друиды, облаченные в белые плащи, спускались вниз по холму. Гавен, не трогаясь с места, слегка раскачивался в лад музыке, словно стремясь слиться с нею.

Благая весть слышна:

В холмы грядет весна,

Мир восстает от сна!

В благословенный час

Живое слово силы

Страх победило!

Певцы, во главе с седобородым Куномаглосом, подошли к дому. Женщины расступились, пропуская мужчин внутрь. Браннос, чье морщинистое лицо сияло, воодушевленное музыкой, поймал восторженный взгляд Гавена – и улыбнулся.

«Я стану бардом, – подумал мальчик. – Обязательно стану! Я непременно попрошу Бранноса меня обучить».

Протолкавшись обратно в зал позади всех, Гавен растерянно заморгал: он слишком долго просидел в темноте, и теперь ослепительно яркий свет застал его врасплох. Дюжина пылающих факелов отбрасывали блики на улыбчивые лица; но вот в глазах у Гавена прояснилось – и взгляд его обратился к одной из девушек. Ее медно-золотые волосы нимбом лучились вокруг лица, ясного, словно день; глаза сияли. Очень медленно в сознании Гавена воскресло имя – Шианна – да только сейчас он видел перед собою отнюдь не дитя человеческое из плоти и крови – не девчонку, с которой он однажды осенним днем бродил по лесу рука об руку и болтал по душам. Сегодня ночью она казалась истинной дочерью Фаэри.

Кто-то сунул ему в руки печенье с тмином, и Гавен принялся жевать, не сводя глаз с гостьи. По мере того, как он утолял голод, к нему постепенно возвращались обычные человеческие чувства. Гавен снова видел на ее щеках россыпь веснушек и пятно на подоле платья. Но, вероятно, из-за того, что он провел столько часов в темноте, тот первый образ запечатлелся в душе его как некое озарение.

«Помни! – сказал себе Гавен. – Что бы ни случилось, истинный ее облик – таков. Помни!»

Кейлин затаила дыхание. Из года в год в ночь Середины зимы – и не важно, сколько таких ночей уже было в ее жизни! – в то время как она ждала возвращения света, наступала минута, когда ее захлестывали сомнения: а вдруг на сей раз чуда не случится? Вдруг огонь не вспыхнет и мир поглотит тьма? Сегодня, как и всегда, едва на вершине холма замерцал первый язычок пламени, Кейлин испытала невыразимое облегчение. Пожалуй, в этом году у нее было еще больше причин для благодарности, нежели всегда. После стольких трагедий обещание возрождения было особенно желанным.

В жаровне посреди зала запылали дрова; от горящих факелов разливалось отрадное тепло, дом быстро прогревался. Кейлин распахнула плащ и огляделась. Все счастливо улыбались. Даже Эйлунед в кои-то веки пребывала в благодушном настроении.